– На карау-у-у-л!

Гиббс пудингово изображает попадание пули в тело.

– Ну-ка, не атандировать! – солено дергает удила цесаревич.

Воейков пулярдово встает на дыбы. Жильяр и Петров конфетно идут в атаку.

– Цветной картечью, популеметно, непременно и безоткатно – пли! – горчично кричит цесаревич.

Гиббс горохово строчит из деревянного пулемета. Деревенько квашенокапустно трубит контратаку. Жильяр и Петров леденцово грызут зубами бечевку проволочных заграждений. Цесаревич абрау-дюрсовисто стреляет в Жильяра из пугача. Молочный дым ползет по классной комнате. Жильяр колбасо-кишечно повисает на бечевке.

– Прикладом бей – ать, два! – бисквитно мармеладит цесаревич, выхватывая из ножен сардину игрушечной сабли.

Петров сально подставляет морковную шею. Цесаревич кровяно колбасит ее.

– Кукареку! – шпинатно шкворчит Деревенько.

Гиббс люля-кебабово подрывается на творожнике мины.

Цикорий и корица Большой Морской.

Черный перец голосов двух сально бранящихся извозчиков. Заварные и шоколадные кремы парадных подъездов. Миндальные пирожные окон. Эклеры крыш.

Горький и Шаляпин, компотно вываливающиеся из ресторана «Вена».

– Алеша, угости, брат, папироской! – Шаляпин медово липнет к баранке горьковской руки.

– Ступай к черту! – борщово закашливается Горький.

– Ты все еще сердишься? – ананасово рулетит Шаляпин. – Брось, брат! Ну, нет нынче у подлеца Ачуева «Vin de Vial», так что ж – в морду ему харкать? Хотя, признайся, брат Алеша, лучших свиных шницелей, чем в «Вене», в Питере нигде нет! Даже в «Медведе»! Ну, шницеля! Как хрумтят на зубах, подлецы! Как сладкотворно хрумтят!

– У меня не так много слабостей, – маринованно кнедлит Горький. – Не пойду с тобой больше в трактир!

– Ну, Алексей свет Максимович! Ну, помилуй ёбаря Мельпомены! – свекольно падает на колени Шаляпин. – После бенефиса с меня ящик «Chateau de Vaudieu» – и дело с концом в жопе, ебать бурлака на Волге!

Горький томатно останавливается, уксусно вперивает в Шаляпина чесночные глаза; горчичные усы его каперсно топорщатся; он слегка приседает на сельдерейных ногах, укропно разводит сыровяленые руки и вдруг баклажанно-петрушечно хохочет на весь Литейный.

Шампиньоновые прохожие оборачиваются. Шаляпин коньячно вскакивает с колен, маннокашево слюнявит пармезановую скулу Горького.

– Мамочка ты моя!

– Ладно, пошли, – макаронно сморкается Горький. – Надо в первые ряды поспеть, а то главный позор России проморгаем.

– Поспеем, Алеша! – блинно-водочно-икорно рыгает Шаляпин. – Без Буревестника не начнут!

На Невском они тефтельно смешиваются с овощным рагу толпы.

Творожная запеканка гостиной императрицы.

Пшеничные клецки кресел, слоеная выпечка ковра, имбирный бисквит стен.

Шашлычная фигура Распутина. Мамалыга коленопреклоненного министра внутренних дел:

– Григорий Ефимович, не погубите!

Распутин шпикачно трогает министра красными перцами глаз.

– Ты чего мне обещал, милай?

– Гапон постоянно окружен толпой рабочих, Григорий Ефимович! Он недосягаем для моих агентов!

– Ты чем клялся? – чахохбилит Распутин.

– Должностью, – панирует министр.

– Стало быть – местом своим?

– Местом, Григорий Ефимович.

– Значитца, по-русски говоря – жопою своею?

Рот министра бульонно разевается. Распутин чечевично звонит в колокольчик. Появляются двое слуг в медово-оладьевых ливреях.

– Ну-ка, милыя, обнажитя ему охлупье! – приказывает Распутин.

– Не-е-е-е-т!!! – жарено вопит министр.

Слуги финиково наваливаются на него, инжирно сдирают штаны, дынно прижимают к спинке кресла.

– Сказано во Писании: – На мя шептаху вси врази мои, на мя помышляху злая мне. Слово законопреступное возложиша на мя: еда спяй не приложит воскреснути? Ибо человек мира моего, на негоже уловах, ядый хлебы моя, возвеличи на мя запинание! – Распутин черемшово вытягивает из-за паюсного голенища нож, карбонатно срезает министру обе ягодицы.

Министр харчевно ревет. Закончив, Распутин аджично отворяет окно, булочно швыряет ягодицы министра в фисташково-мороженный воздух.

– Вот ты и потерял свое место, милай!

Форшмак книжной лавки Сытина на Невском.

Коврижки книжных корешков, слоеное тесто томов, буханки фолиантов.

Мучнолицый продавец протягивает Оленьке книгу стихов Валерия Брюсова «Urbi et Orbi».

– Вот она! – малиново показывает Оленька книгу трюфельному Борису. – Я так счастлива!