Шрифт:
Сегодня нас снова допрашивали. Скорее даже не допрашивали — чиновник из Нагасаки предлагал отречься от христианства (японцы называют это «поворотом»). Но он и сам был уверен, что мы не совершим «поворота», мы и в самом деле не собирались этого делать. Но сегодня он выяснял у меня совсем другое. Он спрашивал, от чистого ли сердца приняли христианство Хасэкура и Ниси, совершавшие вместе со мной путешествие. Я, заботясь об их безопасности, ответил:
— Они приняли христианство ради выполнения возложенной на них миссии.
— Значит, их нельзя называть христианами? — спросил чиновник, пристально глядя мне в глаза,
Я промолчал. На человеке, принявшем крещение, почиет Божья благодать. Посмотрев на меня, он что-то записал на листе бумаги.
— Не кажется ли тебе… что твой поступок безрассуден? — Уже собравшись уходить, чиновник с состраданием посмотрел на меня. — Если бы ты спокойно сидел на своем Лусоне, ты мог бы еще послужить христианству и людям… Вместо этого ты приезжаешь в Японию, чтобы тебя сразу же схватили и казнили, — какой в этом смысл? Это же просто безумие.
— Нет, не безумие, — ответил я улыбаясь. — Таков уж мой неуемный нрав. Это похоже на то, что буддийские монахи называют кармой. Да, это именно карма. Так я себе представляю. Но я верую, что Господь возьмет мою жизнь во благо Японии.
— Как может Бог взять твою жизнь для Японии? — удивленно спросил чиновник.
— Ваш вопрос и есть ответ, — сказал я, подчеркивая каждое слово. — Вы назвали мой поступок безрассудным. Что ж, я вас прекрасно понимаю. Но почему же я, зная заранее, что задумал глупое дело, все же вернулся сюда? Зачем я совершил то, что кажется вам безумием? Я ведь сознавал это. Неужели я приехал в Японию лишь затем, чтобы просто умереть? Задумайтесь над этим. Одно то, что я умру, заставит вас задуматься над этим вопросом, это и есть смысл моей жизни.
— Не понимаю.
— Я жил… так или иначе я жил. И ни в чем не раскаиваюсь.
Чиновник молча вышел. Возвращаясь в тюрьму, я попросил стражника позволить мне посмотреть на море, он не возражал. Стоя у частокола, окружающего тюрьму, я неотрывно смотрел на зимнее море.
Море сверкало в лучах послеполуденного солнца. В нем было разбросано несколько совершенно круглых островков. И ни одного судна: мертвая тишина. Это была могила отца Васкеса, могилы многих других миссионеров. Скоро оно станет и моей могилой.
В Ято существовал обычай: когда выпадал первый снег, готовили пресные клецки, втыкали в каждую по три стебля мисканта и совершали приношение Будде. Потом клецки варили и ели всей семьей. Говорили, что тому, кто первым вытащил клецку из котла, улыбнется счастье. Рику тоже приказала служанкам поставить на огонь большой котел. Младший сын Гондзиро в ожидании угощения от души радовался — такого веселья давно не было в их доме.
На следующий день, однако, от господина Исиды прибыл посыльный, сообщивший, что по приказанию Совета старейшин Самурай должен не отлучаясь ждать его распоряжений.
Дядя, болевший с конца осени, опять взялся за свое: может быть, речь идет о землях в Курокаве? Или, возможно, Его светлость решил вознаградить за тяготы, которые пришлось пережить во время путешествия? Дядя считал, что нужно тайком послать слугу и все разузнать. Однако Самурай не надеялся на хорошие вести.
Через несколько дней прибыли двое чиновников. Войдя в чисто убранный дом, они пошли переодеться. Самурай с помощью Рику тоже облачился в парадное кимоно с фамильным гербом и торжественно сел в гостиной.
Один из чиновников, устроившись на почетном месте, тихо произнес: «Приказание Совета старейшин» — и зачитал бумагу:
«Рокуэмон Хасэкура принял христианство в стране южных варваров, что является нарушением указа и должно быть наказано строжайшим образом. Согласно особому решению Совета старейшин, ему предписано не покидать дом».
Самурай, низко склонив голову и опершись руками о пол, покорно выслушал приказ. Он чувствовал, что летит в бездонную пропасть. Но был так опустошен, что не испытал даже досады. Моргая глубоко сидящими глазами, он выслушал объяснения чиновника. Благодаря снисходительности господина Аюгаи и господина Цумуры ему лишь запрещено покидать Ято — в этом и будет состоять наказание. Чиновник добавил еще, что раз в год ему придется представлять Совету старейшин письменное отречение от христианства.
— Я вам сочувствую от всей души.
Выполнив возложенную на них миссию, чиновники почли себя обязанными высказать слова утешения. Один из них, сев на лошадь, сказал тихо:
— Строго между нами, Тюсаку Мацуки просил кое-что передать вам. Из Эдо сообщили Совету старейшин княжества, что в Сацуме схвачен Веласко. Если бы не это, решение относительно вас не было бы таким суровым.
— Господин Веласко? — снова заморгал глазами Самурай.
— Кажется, его отправили в Нагасаки, и он с другими падре находится в тюрьме в Омуре. Я слышал, что он еще не совершил «поворота».
После отъезда чиновников Самурай, не снимая парадного кимоно с фамильным гербом, остался сидеть в гостиной, где уже начала сгущаться темнота. Жаровня остыла, и было холодно. Самурай вспомнил слова чиновника и подумал, что тот высокомерный, самолюбивый южный варвар ни за что не совершит «поворота», никакие муки, никакие пытки не заставят его предать самого себя.
«Вот как, вернулся, значит, в Японию?..»
С той минуты, как они расстались, он знал, что это произойдет. Одержимая, горячая натура этого человека не могла вытерпеть тихой, спокойной жизни. Из-за своей одержимости и горячности он не раз обижал Самурая, Танаку и Ниси. Во время долгого путешествия Самурай постоянно ощущал отличие этого южного варвара от них, японцев, и не мог внутренне сблизиться с ним.
Самурай почувствовал какое-то движение. Повернувшись, он увидел, что за раскрытой перегородкой в коридоре сидит Рику. Даже в темноте было видно, что ее плечи трясутся. Она изо всех сил сдерживала рыдания.
— Не беспокойся, — ласково сказал он ей. — Спасибо и на том, что род Хасэкура не прекратится, что Ёдзо и остальные слуги не подверглись наказанию.
С этого дня Самурай, когда все уже спали, подолгу сидел в одиночестве и смотрел, как огонь перебегает с одной ветки на другую. Что сейчас поделывает Ниси? Видимо, получил то же приказание, но связаться с ним невозможно. Перед его закрытыми глазами одна за другой проплывали картины, как он с Ниси и остальными попутчиками в сопровождении тяжело груженных лошадей пересекает Новую Испанию. Раскаленный диск солнца, поросшая кактусами и агавами пустыня, стада коз, поля, возделываемые индейцами. Неужели он и в самом деле видел все это? Может быть, приснилось? И он до сих пор видит этот сон? Нет, он помнит, что на стенах монастырских комнат, где их поселяли, всегда был жалкий, худой человек с распростертыми руками и поникшей головой.
«Я, — думал Самурай, ломая сухие ветки, — преодолел два безбрежных моря, добрался даже до Испании, чтобы встретиться с королем. Но короля так и не увидел, а вместо него мне без конца показывали этого человека».
Тут Самурай вдруг вспомнил, что в странах южных варваров его называли Господом. Но во время путешествия он так и не смог понять, почему его называют то Господом, то царем. И понял лишь то, что судьба свела его не с настоящим царем, а с обычным смертным, похожим на бродяг, побиравшихся иногда в Ято.