«Ах Джек, – говорит она, обнимая меня на берегу моря, – хорошо, что мы опять встретились, вот было бы здорово опять жить тихо-спокойно, ужинать всем вместе домашней пиццей и смотреть телевизор, у тебя теперь столько друзей, столько дел, плохо, и столько пить тебе вредно, приехал бы к нам просто пожить, отдохнуть» – «Я приеду» – Но Рон Блейк в восторге от Эвелин, весь распалился и вертится вокруг, отплясывая танец с водорослями, только бы она заметила, даже просил меня замолвить за него словечко чтоб Коди разрешил ему побыть с ней наедине, Коди сказал: «Давай, чувак, вперед».

Спиртное кончилось, и Рон получает возможность уединиться с Эвелин, пока мы с Коди и детьми на одной машине и МакЛир с семейством на другой отправляемся в Монтерей затариться на ночь, в том числе сигаретами – Рон с Эвелин жгут костер на берегу и ждут нас – По пути малыш Тимми говорит папе: «Надо было маму взять с собой, у нее штанишки промокнут на пляже» – «Сейчас они, наверно, уже дымятся», – невозмутимо отвечает Коди, орудуя рулем словно в сцене высокогорной погони в кино, бедный МакЛир отстал на несколько миль – Подъехав к очередному узкому тесному повороту, где вся наша смерть пялится на нас из-под обрыва, Коди просто лихо срезает его приговаривая: «Едешь по горам – не зевай, дорога-то никуда не девается, это ты едешь, а она на месте стоит» – И мы выруливаем на шоссе и мчимся в Монтерей в сумерках Биг Сура, и слышно как внизу на смутно темнеющих пенных камнях лают морские львы.

В своем летнем лагере МакЛир показывает еще одну грань симпатичной, но несколько «декадентской» рембообразной личности, выйдя к нам, черт подери, с СОКОЛОМ на плече – Ручной сокол, вот это да, черный как ночь, сидит себе на плече, злобно расклевывая кусок гамбургера в поднятой руке хозяина – На самом деле на редкость поэтичное зрелище, МакЛир, чья поэзия сама как черный сокол, вечно он пишет про темноту, темно-коричневое, темные спальни, колыхание штор, алхимию темных подушек, любовь в красной тьме алхимического пламени, и все это красивыми длинными строками поперек страницы, беспорядочно и местами нехило – Благородный сокол МакЛир, я внезапно восклицаю: «Все, теперь я знаю твое имя – М'Лир! М'Лир, призрак шотландских гор, со своим соколом, готовый сойти с ума и рвать на себе седины, развеивая по ветру» – или что-то столь же дурацкое, ведь у нас опять есть вино и мне хорошо – Пора возвращаться в хижину, лететь по темному шоссе как один только Коди умеет летать (даже лучше чем Дэйв Уэйн, но с Дэйвом как-то спокойнее, когда Коди подминает колесами ночь ощущаешь какой-то роковой подъем, не то чтобы он мог потерять контроль над машиной, но чувство такое, что она вот-вот оторвется от земли и понесется в рай или хотя бы в то что у русских называется «темный космос», скорость гудит и ревет за окном, когда он мчится в ночи по белой полосе; с Дэйвом всегда беседа и гладкое мягкое плаванье, с Коди – всегда на грани, вот-вот будет хуже) – и сейчас он говорит: «Сегодня вот и в прошлый раз, кстати, эта маклировская баба, ух, эти тесные джинсики, я прямо плакал под деревом, так оно там все невинно выпячивается, эх, короче план такой: завтра возвращаемся в Лос-Гатос всей семьей, завозим домой Эвелин с детьми после «Освистания негодяя» куда мы все пойдем в семь -» – «Что-что?» – «Такой спектакль, – внезапно переходит он на занудный скулеж старушки из РТА, – идешь туда, садишься, и тебе показывают старую пьесу, года 1910-го, про негодяев, отменивших закладную, усы, понимаешь, ситцевые терзанья, сидишь там и освистываешь негодяя как хочешь, оскорбляешь всячески, можно по-моему даже матом, не знаю – Это все Эвелин, она у них художник-декоратор, она там работала пока я сидел, так что мне нечем крыть, да и вообще чего рыпаться, раз уж ты отец семейства будь любезен соответствуй, против женушки не попрешь, опять же детям нравится, ну и вот, план такой: освистать негодяя, закинуть их домой, а потом, старина, – и он жмет на газ, хотя куда уж, казалось бы, сокол черен как ночь и лишь крепче вцепляется, жмет на газ вместо того чтоб потирать руки, вжжик, – потом мы с тобой мчимся по Прибрежному шоссе и ты как всегда задаешь глупые вопросы, совсем как оки-алкаш: «Слышь Коди, – (ноет как старый пьяница), – а мы чего, в Берлингейм едем?» – и блядь как всегда ошибаешься, хе-хе, старый глупый дурацкий Джек, и мы отирая обочины врываемся в город и тарахтим прямо к моей старушке подружке Вильямине, поскольку я хочу тебя с ней познакомить и вообще чтоб ты прикололся потому что она приколется к ТЕБЕ, дорогой мой сукинсын Джек, и я вас, голубки мои, оставлю вдвоем до скончания дней, можешь там жить и просто наслаждаться этой маленькой клевой теткой, потому что кроме всего, – (деловым тоном) – я хочу чтобы она насколько возможно врубилась во все что ты ей расскажешь про все что ТЫ знаешь, понял меня? она мой душевный друг, наперсница и любовница, и я хочу чтобы она была счастлива и училась» – «Как она выглядит?» – спрашиваю я тупо – И вижу на его лице гримасу, уж он-то меня знает: «Э-э, она выглядит отлично, у нее классное тельце, что еще сказать, а в постели она первая и последняя величайшая из всех, короче сам поймешь» – В очередной раз Коди норовит подложить под меня свою подружку, чтобы всех повязать, он и вправду любит меня как брат и даже сильнее, иногда злится если я копаюсь и ковыряюсь, с бутылкой например, или в тот раз когда я чуть не сорвал сцепление так как забыл что я за рулем, и тогда я напоминаю ему его пьяницу-отца, но самая фантастика, что ОН напоминает МНЕ МОЕГО отца, так что у нас такое странное вечное взаимоотцовство, порой прямо до слез, я легко могу почти заплакать, думая о Коди, и иногда ловлю в его глазах то же слезное выражение – Он напоминает моего отца: так же неистовствует, спешит, набивает карманы расписаниями скачек, бумажками и карандашами, и мы то и дело срываемся куда-то в ночь, выполнять какую-то миссию к которой он крайне серьезно относится, а кончается все как всегда каким-нибудь идиотским бессмысленным приключением в духе братьев Маркс, и за это я еще больше люблю его (и отца тоже) – Вот таким образом – И наконец в книге, которую я написал про нас двоих («On the Road») я забыл упомянуть две важные вещи: во-первых, мы оба в детстве были набожными католиками, благодаря чему в нас есть что-то общее, о чем мы правда никогда не говорим, просто оно есть в нашей природе, а во-вторых и в-главных, эта странная манера делить одну женщину на двоих, и в очередной раз (с Мэрилу, или назовем ее Джоанной) Коди заявил: «Эдак мы с тобой, глядишь, целый гар-р-рем разведем, а то и кучу гаремов, а фамилия наша будет – (разволновался) – Дуломрэй, понял, Дулуоз и Поумрэй, понял, хе-хе-хе», он тогда конечно был помоложе и совсем дурной, но в этом проявилось его отношение ко мне: новая небывалая на свете вещь, когда мужчины могут быть ангелическими друзьями, без гомосексуализма, и не ссориться из-за баб – Но увы, единственное из-за чего мы когда-либо ссорились, это деньги, а еще та дурацкая история, когда мы поссорились из-за тонкой полоски марихуаны, оставшейся после того как мы ножом поделили траву пополам, я позарился на часть пыли, а он как рявкнет: «Насчет пыли вообще уговору не было!» – ссыпает все в карман и отходит весь красный, тут я вскакиваю, собираю рюкзак и заявляю что ухожу, и Эвелин везет меня в город, но машина не заводится (давно было дело), так что Коди, красный, злой и уже устыдившийся, вынужден толкать нас, и вот мы катимся по бульвару Сан-Хозе, а Коди нас толкает, причем толкает не чтоб тачка завелась, а чтобы попрекнуть меня за жадность и вообще нечего мне уезжать – Он прямо наскакивает на нас с тыла, лупит по капоту – Той ночью я отрубаюсь мертвецки пьяный на полу у Мэла Дэмлетта на Норт-Бич – Короче, мы, два самых продвинутых друга на свете, можем повздорить разве что из-за денег, как говорит Жюльен в Нью-Йорке: «Деньги – единственное из-за чего ссорятся кануки, и оки я думаю тоже», а сам Жюльен должно быть мнит себя благородным шотландцем, который сражается исключительно за дело чести (а я ему: вы, шотландцы, вообще плевки свои в нагрудный карман складываете).

Lacrimae rerum, слезы вещей, все эти годы за плечами у меня и Коди, вечно я говорю «я и Коди» вместо «Коди и я», и Ирвин наблюдает сейчас за нами сквозь мировую ночь прикусив нижнюю губу от восторга, и говорит: «О ангелы Запада, соратники по небесам», и пишет в письмах: «Ну как вы там, что нового, что видения, что споры, что радостные единения?» – и все такое.

Этой ночью дети спят в машине – боятся больших черных лесов, а я сплю в спальнике у ручья, а утром нам возвращаться в Лос-Гатос смотреть пьесу про негодяя – Бедолага Рон кидает на Эвелин печальные взоры, судя по всему она его отписала, потому что сказала мне (и я ее не осуждаю): «Просто ужасно, как Коди меня под людей подкладывает, в конце концов у меня своя голова есть» (но при этом смеется, действительно смешно как Коди волнуется и беспокоится, вдруг мол это не то что ей на самом деле нужно, а ей и не нужно) – «Тем более люди совершенно незнакомые», – говорю я для смеха. – Она: «Вообще вся эта сексуальная тема мне надоела, он только об этом и говорит, и его друзья все из себя такие открытые каналы для сотворчества с Богом, а сами думают о задницах, больше ни о чем – потому мне с тобой так здорово» – заключает она. – «Так-таки уж и здорово?» – Вот такие у нас с Эвелин отношения, мы настоящие приятели и можем обшучивать что угодно, даже тот первый вечер когда познакомились в Денвере в 1947 году, когда мы танцевали, а Коди жадно наблюдал за нами, романтическая такая парочка, и порой я трепещу при мысли об этой звездной тайне, как она все-таки НАСТИГНЕТ меня в будущей жизни, ух – И я всерьез верю в это как в свое спасение.

Но это еще долгая история.

Сама по себе дурацкая пьеса про негодяев еще бы ничего, но когда мы подъезжаем к лагерю с походными кухнями, выдержанному в стиле настоящего вестерна, на входе стоит толстый шериф с двумя шестизарядными кольтами, Коди говорит: «Это, понимаешь, для колорита», но я пьян, и когда мы все вылезаем из машины подхожу к шерифу и начинаю рассказывать какой-то анекдот про южан (на самом деле сюжет рассказа Эрскина Колдуэлла), который он выслушивает с бессмысленной ухмылкой убийцы или настоящего южного констебля, слушающего болтовню янки – Так что потом я конечно удивляюсь когда пройдя в уютный ретро-салун и обнаружив там пианино, дети начинают лупить по клавишам, я присоединяюсь к ним мощными стравинскими аккордами, но тут же заходит толстый шериф с пистолетами и угрожающе как в телевестернах заявляет: «На этом пианино играть нельзя» – Удивленный, я оборачиваюсь к Эвелин и узнаю, что оказывается он хозяин всего этого чертова заведения, и если он запретил играть на пианино, ничего не попишешь – Кроме того, кольты заряжены настоящими пулями – Мужик не на шутку вошел в роль – Но меня грубо выдернули из веселого бряцанья с детишками по клавишам и поставили лицом к страшному мертвому лицу ужасного нельзя, так что я вскакиваю и говорю: «К черту все, я уезжаю», и мы с Коди идем к машине, где я хорошенько прикладываюсь к бутылке белого портвейна – «Валим отсюда», – говорю я – «Вот и я думаю, – говорит Коди, – на самом деле я уже договорился с режиссером, он отвезет Эвелин с детьми, так что мы едем в город» – «Класс!» – «И я сказал Эвелин, что мы валим, так что вперед».

«Прости меня, Коди, если я испортил семейный праздник» – «Нет-нет, – протестует он, – ты пойми, я должен участвовать во всей этой херне и строить из себя примерного муженька и папочку, потом я ведь выпущен на поруки, надо ходить отмечаться, знаешь какая параша, – и чтоб подчеркнуть, какая это на самом деле параша, мы стремительно ускоряемся, обходя шесть машин сразу как два пальца, – И я РАД, что так получилось, у нас есть уважительная причина, хе-хе, смех и грех, я все искал предлог оттуда смыться, а этот старый пердун настоящий псих! представляешь, он ведь миллионер! я с ним как-то разговаривал, у него мозги с горошину, и радуйся что не попал на представление, чувак, а эта ПУБЛИКА, это вообще, в Сан-Квентине и то лучше, но мы от них срыли, сынок!»

Вот опять в кои-то веки мы вдвоем ночью мчимся на машине куда-то туда или вообще в никуда, какая разница, особенно сейчас – Белая полоса вливается в наш радиатор нетерпеливо трепещущим электрическим лучом, и как изящно отклоняется она вбок когда Коди пропускает или обгоняет кого-нибудь – И до чего красиво он меняет ряды, оказавшись на широком Прибрежном шоссе, без усилий и нажима легко обходя справа и слева всевозможные машины, провожающие нас горящими взглядами, хотя на этой трассе он единственный как следует умеет водить машину – Вся Калифорния залита синими сумерками – Впереди мерцает огнями Фриско – По радио передают ритм-энд-блюз, а мы передаем друг другу косяк в полнейшем молчании, уставившись вперед, каждый в своих собственных мыслях, уже настолько огромных, что обмен ими невозможен, он занял бы миллионы лет и миллиарды книг – Поздно, слишком поздно, история всего что мы видели вместе и по отдельности превращается в целую библиотеку – Все выше громоздятся книжные полки – Полные тумана страницы, полные страницы тумана – Разум свернулся в трубочки бесчисленных примечаний, рассован по щелям, ищи-свищи наших новых мыслей, не говоря уже о старых – Коди могучий гений мысли, я считаю, величайший писатель мира, если только когда-нибудь доберется опять до письменного стола – Все это так невероятно огромно, что мы оба только сидим и вздыхаем – «Не, единственное что я написал, – говорит он, – это кучка писем к Вильямине, совсем немного, она их перевязала ленточкой и хранит, я подумал: если напишу книгу, какую-нибудь там прозу, все равно на выходе отберут, ну и писал ей по три письма в неделю в течение двух лет – а самая-то беда, я тебе уже миллион раз говорил, что течение мысли льется, движется само по себе, и никто никаким образом не мо – блин, не хочу я об этом говорить» – Я смотрю на него и понимаю, что ему не интересно становиться писателем, сама жизнь настолько священна для него что с ней ничего не нужно делать, кроме как просто жить ее, писательство всего лишь мысль вдогонку, царапина на поверхности – Но если бы он только мог! если бы только начал! еду я по Калифорнии, за много миль от дома где похоронен мой бедный кот и скорбит моя мать, а думаю вот о чем.

Любовь к миру всегда наполняет меня какой-то гордостью – Ненавидеть гораздо проще – Но я льщу себе, а сам лечу сломя голову в ненависть, самую дурацкую ненависть за всю мою жизнь.

Несмотря на все что говорит Коди, я совершенно уверен что мы просто едем в гости к Билли, чтобы она прикололась ко мне (после всего того что слышала от него и читала мои книги и т.д.), а на деле он уже обсудил с Эвелин, что я останусь у них в Лос-Гатосе на месяц, буду спать как встарь в спальнике на заднем дворе, не то чтобы они не пускали меня ночевать, мне самому нравится, здорово же спать под звездами, тем более не мешаешь по утрам когда все собираются на работу и в школу – Около полудня они видят как я шаркаю с лужайки в дом, зевая и мечтая о чашке кофе – И я уже настроился, т.е. так и собираюсь – Но когда мы взлетаем по вильямининой лестнице и врываемся в хорошенькую аккуратную квартирку, где аквариум с золотыми рыбками, книги, всякие забавные феньки, аккуратная кухонька, все так чистенько, а вот и сама Билли, блондинка, брови удивленными дугами, совсем как Жюльен, блондин и брови дугами, и я кричу: «Жюльен, ей-Богу Жю-льен!» (вообще я уже пьян, мы как в старые времена подобрали на Прибрежном шоссе старого стопщика, говорит его зовут Джо Игнат, купили ему бутылку, ну и мне за компанию, не забуду старину Игната, он сказал что русский и фамилия у него старинная русская, а когда я написал ему как зовут нас, сказал что моя фамилия тоже старинная русская) (на самом деле бретонская) (и еще говорит, его только что избил в общественной уборной молодой негр, ни за что, просто так, Коди говорит: «Я знаю этих негров, которые избивают стариков, в Сан-Квентине они назывались strongarms, «сильнорукие», и держались особняком, они все негры и у них такой прикол, бить беззащитных стариков», о ужас кодиного знания жизни, все что угодно может быть сказано и сделано) – И вот мы сидим у Билли, за окном опять мерцает огнями город, о Урби-и-Рома, опять в миру, а у нее бешено-синие глаза, дуги бровей, умное лицо, ну чистый Жюльен, я все твержу: «Жюльен, вот черт!» и даже сквозь алкоголь замечаю в глазах Коди тревожный трепет – Дело в том что мы с Билли с грохотом втрескиваемся друг в дружку прямо здесь у него на глазах, так что когда он встает и заявляет что поехал в Лос-Гатос поспать перед работой, уже все решено и подписано, я остаюсь, причем не только на сегодня, но на недели месяцы годы.