Крейн торопливо добавил:

— Я не лгу. Нам надо встретиться еще раз.

Лицо Марка окончательно исчезло из виду.

Брат Анатолий, человек опытный, много повидавший, заметив, что Элизабет, несмотря на радость, охватившую всех живущих в доме, находится на грани нервного срыва, тут же увел ее на кухню, где было пусто, жарко; здесь вкусно пахло только что испеченным хлебом.

— Выздоровление Брендана — великая радость, — произнес он, усаживая женщину за широкий, сколоченный на козлах стол, — однако и вам следует отдохнуть.

Монах засуетился, принялся готовить ужин — завтрак? — поджарил яичницу, разогрел лапшу с уткой, нарезал теплый хрустящий хлеб, поставил банку с клубничным вареньем. Пока Элизабет ела, он без конца восхищался и славил подвиг, который совершили они с Марком. Элизабет пыталась вставить хоть слово, однако монах мало что понимал в профессиональных вопросах. Тем не менее такой, не имеющий примера на Многоцветной Земле успех Анатолий Северинович был в состоянии оценить. И намекнул, что во время лечения жизнь самой Элизабет не раз была под угрозой и его, в общем-то, больше радует не целительная сила программы — что, конечно, важно само по себе, — но в большей степени ее решимость работать не щадя себя.

— Какое это имеет значение, брат, — ответила Элизабет. — Главное, что дело сделано и сделано хорошо. Боже мой!.. Я даже передать не могу, как радостно на душе. Чем я занималась, когда попала в плиоцен? Всякими неинтересными мне проблемами, в которых я толком и понять ничего не могла. То ли дело целительство, меня этому учили, да и кое-какие способности у меня есть. Вот результат…

Анатолий Северинович хлопотал у плиты, где стояла кофеварка.

— Я бы назвал все ухищрения, с помощью которых вы поставили на ноги Эйкена Драма, детским лепетом, — заметил он.

— Нет, здесь большая разница. В случае с Эйкеном я была не более чем консультантом. Ну, наставником… Он сам лечил себя. То есть я назначала процедуры, а он уже сам проводил их. Собственно, этим я и занималась в эпоху Галактического Содружества. Здесь я всегда была на высоте. Даже Марк заметил… — Она вдруг замолчала, нахмурилась, сделала вид, что внимательно изучает содержимое тарелки.

— Что же он заметил? — спросил брат Анатолий.

Элизабет не ответила, молча принялась за яичницу, потом отложила вилку и стала намазывать варенье на тонкие ломти свежего хлеба.

— Марк, — наконец сказала она, — как педагог просто великолепен.

Брат Анатолий вопросительно взглянул на женщину. Она сделала загадочное лицо, усмехнулась.

— Надо же! Кто бы мог подумать… Потрясатель Галактики, злодей космического масштаба лечит ребенка!..

— Это так поразило вас? — спросил монах. Он достал две большие глиняные кружки, налил кофе. Потом из рукава рясы вытащил плоскую серебряную фляжку и, подмигнув Элизабет, плеснул в кофе что-то необыкновенно ароматное.

— «Мартель», отличный коньяк. Только, Бога ради, не говорите Мэри-Дедре, что я так бесцеремонно угощаю вас. — Он подтолкнул в ее сторону кружку. — Пейте.

Элизабет рассмеялась.

— Вы такой же, как Марк. Тоже с причудами… Всегда знаете, как поступить. Вы вообще все знаете, и наше дело только подчиняться. — Она глотнула горячий напиток каштанового цвета, и слезы выступили у нее на глазах. Потом, уже более рассудительно, женщина добавила: — Как же еще я должна смотреть на человека, взбаламутившего всю Землю? Кто он, если не фанатик, поднявший руку на Галактический Разум? Сколько людей погибло в борьбе pro et contra note 16 его навязчивой идеи!

— Должно быть, вы забыли, что я прибыл в плиоцен за три года до начала восстания. Лично я не был знаком с Марком, но в те годы он был заметной фигурой на общественном небосклоне; лидер, обладающий магнетической силой, чьи убеждения разделяли многие вполне разумные люди, а не только узколобые шовинисты. Тогда в его словах и поступках не было ничего дьявольского. Падение началось, когда Марк и верхушка партии — как они сами себя называли, «Освобожденной Земли» — решили взять в руки оружие. Вот тогда начался кошмар…

Элизабет выпила кофе и теперь сидела смирно, откинувшись спиной к стене. Глаза закрыты.

— Следует признать, — тихо выговорила она, — что он оказался совсем другим. Я представляла его иначе. После того, как нам довелось поработать вместе, я не знаю, чему верить. Моим прежним представлениям о нем или ощущениям, родившимся после этой встречи?..

Теперь засмеялся монах.

— Сколько вам было лет, когда началось восстание?

— Семнадцать.

— Неудивительно, что вы решили, что Ремилард — воплощение дьявола.