Я оглядел монахов: заметил ли кто-нибудь, что в наших запасах мародерствует шерстяная тварь, — но все пребывали в глубочайшем трансе. Дядя тем временем снова хлюпнул трубкой, постучал по ее боку, словно растряхивая содержимое, и глянул на меня, очевидно прося подмоги. Весь мой ужас моментально растаял, едва я посмотрел ему в глаза: ни намека на агрессию, ни проблеска угрозы или насилия. Я подобрал трубку чаю, разогретую на голове Семерки, потелепал ее — нет, не замерз, пока я спал, — и протянул дяде. Тот взял трубку через голову Джоша, выковырял пробку и залпом выпил.

Я воспользовался моментом и пнул своего друга в почки:

— Джош, вылезай. Такое нельзя пропускать. Ответа я опять не получил, а потому обхватил ему голову рукой и зажал ноздри. Чтобы овладеть искусством медитации, послушник сначала должен овладеть дыханием. Спаситель фыркнул и вышел из транса, задыхаясь и выворачиваясь у меня из рук. Когда я его отпустил, он уже полностью повернулся ко мне.

— Чего? — спросил он.

Я показал ему за спину, Джошуа повернулся и узрел белого мохнатого громилу во всем его великолепии.

— Етти-мати! — вырвалось у него.

Мохнатый Громила отскочил, прижимая к себе чай, словно защищая ребенка, и издал какой-то звук на некоем не вполне еще языке. (Однако, если б язык был уже вполне, переводилось бы восклицание, вне всякого сомнения, точно так же, как Джошево.)

Было очень славно наблюдать, как мастерский самоконтроль Джоша соскользнул, обнажив уязвимое подбрюшье смятения.

— Что… то есть кто… то есть что это такое?

— Явно не еврей, — услужливо подсказал я, показывая на примерно ярд крайней плоти.

— Да вижу я, что не еврей, но это слишком широкое определение, правда?

Как ни странно, я наслаждался этой ситуацией гораздо больше двух моих перепуганных до полусмерти собеседников.

— Помнишь, когда Гаспар читал нам правила пребывания в монастыре и мы не поняли то место, где запрещалось лишать жизни человека или как бы человека?

— Ну?

— Ну и вот. Это, наверное, и есть «как бы человек».

— Ладно. — Джошуа поднялся на ноги и оглядел Мохнатого Громилу.

Мохнатый Громила выпрямился и осмотрел Джошуа, наклоняя голову то вправо, то влево.

Джош улыбнулся.

Мохнатый Громила в ответ улыбнулся тоже. Черные губы, очень длинные острые резцы.

— Большие зубки, — сказал я. — Очень большие зубки.

Джошуа протянул существу руку. Существо вытянуло свою, а потом весьма бережно утопило ручонку Мессии в своей огромной лапе… и дернуло Джоша с места, сграбастало его в медвежьих объятиях и прижало к себе так, что блаженные глаза моего друга полезли из орбит.

— На пом… — пискнул Джошуа.

Длинным синим языком существо лизнуло его в макушку.

— Ты ему нравишься, — сказал я.

— Он меня пробует, — ответил Джош.

Я вспомнил, как бесстрашно друг мой дергал за хвост демона Цапа, как сталкивался со множеством опасностей и не терял ни капли самообладания. Вспомнил обо всех случаях, когда он меня спасал — как от врагов, так и от меня самого, — подумал о доброте в глазах его, что глубже моря, и сказал:

— Не-а. Ты ему нравишься. — Тут я решил поговорить на другом языке: может, так существо меня лучше поймет. — Нам же Джошуа нравится, правда? Нра-авится, нравится. Мы любим насево масеньково Дзё-сюя. Ой как он нам нла-авится… — Сюсюканье — язык универсальный. Слова везде разные, а звук и значение — одинаковые.

Существо ткнуло Джоша носом себе в шею, а потом опять лизнуло в голову, оставив на скальпе моего друга жаркий след зеленой от чая слюны.

— Бе-ээ, — поморщился Джош. — Что это вообще такое?

— Это йети, — раздался у меня за спиной голос Гас-пара, которого наш гомон, видимо, тоже вывел из транса. — Омерзительный снежный человек.

— Так вот что бывает, если еть овец! — воскликнул я.

— Это не мерзость, — поправил Джош. — Это омерзение. — Йети лизнул его в щеку, и Джош попытался его оттолкнуть, а у Гаспара спросил: — Я в опасности?

Гаспар пожал плечами:

— Обладает ли пес природой Будды?

— Гаспар, я тебя умоляю. Это вопрос практического применения, а не духовного роста.

Йети вздохнул и снова лизнул Джоша в щеку. Язык у существа наверняка был шершавым, точно у кошки, поскольку щека моего друга сразу порозовела.

— Подставь ему другую, Джош, — посоветовал я. — Пускай и ту натрет.

— Надо будет запомнить. Гаспар, он меня покалечит?

— Не знаю. До сих пор никто к нему так близко не подбирался. Обычно он приходит, когда мы в трансе, и уволакивает всю еду. Хорошо, если мы вообще его углядеть успеваем.