— Любимую?

— Ну… может быть, я немного преувеличиваю.

— Я думаю, даже много. Я его наказание, — она попыталась удержать шаловливую улыбку, но у нее не совсем получилось, и сердце Квинна забилось быстрее. Боже мой, он снова хотел ее. И снова. И снова. И…

Он попытался заставить свой голос повиноваться, хотя понимал, что нижняя часть его тела отказывалась повиноваться рассудку.

— Да и я тоже, — сказал он сухо, — он все надеется, что однажды я начну честную жизнь.

Когда он произносил слова, которые раньше звучали у него легко и насмешливо, в его глазах читалось настоящее сожаление, и Мередит почувствовала сильное желание протянуть руку и коснуться его. Вместо этого она выдал а свою лучшую улыбку.

— Я рада, что вы не хотите показаться странным, — вообще-то она имела в виду нечто совершенно иное, она просто была рада, что он пригласил ее разделить с ним обед.

Он не удержался от усмешки.

— Я думаю, Мередит, мы с вами очень странные, отклонение от нормы, если хотите.

— Возможно, — признала она.

— Но очень милое отклонение, — сказал он так тихо, что никто не мог их услышать.

— Ах вот вы к чему, капитан, — протянула она, но огонь в ее глазах вспыхнул еще ярче, и он понял, что им надо быть осторожнее. Ему хотелось потянуться и поцеловать ее.

Он подумал, что это очень хорошая идея. Но Мередит начала хихикать и болтать о знакомых в Новом Орлеане, и момент был упущен.

Когда они уходили, его рука задержалась на ее локте на секунду дольше, чем это было необходимо.

— Вечером, — прошептал он.

— Вечером, — согласилась она.

Вторая ночь была похожа на первую, правда, в этот раз он принес с собой шампанское и фужеры. Он аккуратно открыл бутылку с той легкой непринужденностью, которую Мередит привыкла видеть в нем. Он наполнил два бокала и вручил один ей.

— Новый год, — объяснил Квинн с легкой улыбкой, видя недоумение на ее лице. Он поднял свой бокал. — За прошедший год, со всеми его сюрпризами, и за новый… за надежды в 1856 году.

Мередит опустила взгляд, раздумывая над значением его слов. Он ничего не сказал о совместном будущем, о любви, но, собственно, у него не было причин это делать. Жизни обоих были полны опасностей и проблем. Он не знал покоя, искатель приключений, бродяга. С самого начала Мередит чувствовала в нем скрытую неудовлетворенность. Может быть, даже не неудовлетворенность, но бесконечный поиск и бесконечное стремление к чему-то несуществующему.

Она по-прежнему не знала, почему он помогал беглым рабам, была ли причиной тому просто причуда, или жажда острых ощущений, или же убеждения. Тот разговор у Мерриуэзеров дал много нового, кроме обсуждения двух точек зрения на проблему рабства.

Но сейчас, когда он смотрел на нее, его взгляд был теплым, беспокойство исчезло, а уголки губ изогнулись в ожидающей улыбке.

Она медленно подняла бокал; из-за внутреннего трепета она не могла сосредоточиться. Она никогда не даст ему понять, как много он значил для нее, как она ищет надежду в его последних словах. Раньше она никогда не праздновала Новый год; она не ожидала ни от одного Нового года ни больших перемен, ни счастья. Каждый год в этот день ее единственной надеждой, единственным желанием было найти Лизу. И спустя годы эта надежда почти исчезла. Но теперь все изменилось. От Лизы ее отделяли всего несколько дней, а Квинн, чьи глаза сейчас лучились синевой, привнес что-то новое в ее жизнь. Нечто свежее, прекрасное. Нечто, чего она ожидать не могла.

— За надежды, — сказала она, они одновременно подняли бокалы и медленно выпили, глядя друг на друга. Глядя на Квинна, Мередит заметила, что в уголках его глаз по-прежнему остаются тени. Словно в погожий летний день собирается буря, неожиданная, опасная, пугающая. Мередит почувствовала укол боли. Боль пронзила всю ее душу, и Мередит осознала, что страдает из-за невозможности продлить этот миг навсегда. Надеяться можно было только на сегодняшний день, и на большее она не могла рассчитывать. Она воспользуется им и насладится каждым мгновением, сохранит воспоминания на будущее, когда снова будет одинока.

Он погасил лампу и повернулся к ней. Когда он раскрыл объятия, она с радостью приникла к нему, ее сердце гулко стучало в груди, она мельком подумала о том, что совсем рядом так же быстро стучит и его сердце. А затем их губы встретились, и для них теперь существовал только этот вечер.

Он разбудил ее перед уходом, нежно лаская губами ее губы, ее глаза.

— Доброе утро, любовь моя, — протянул он.

В туманном свете утра он любовался ее распущенными волосами, ее полузакрытыми глазами, которые так приглашающе смотрели на него, что он захотел остаться. Но вместо этого он дотронулся до ее подбородка.

— Вечером, Мерри?

Мередит кивнула, она не хотела, чтобы он уходил, но понимала, что это необходимо. Ей ужасно не нравилось быть такой практичной. Она не принимала его осторожности. Она попыталась улыбнуться, но у нее вышло лишь дрожащее подобие улыбки.

Когда он наклонился поцеловать ее, его поцелуй был полон сожаления, сладости, томления, а глаза были мрачны. Потом он повернулся и пошел к двери.

Третья и четвертая ночь были такими же. Если бы этот восторг всегда мог оставаться таким же! Раз за разом они учились доставлять друг другу все большее наслаждение. Они немного говорили о всяких незначительных вещах, никогда — о прошлом или будущем. Зато говорили о Миссисипи, о Новом Орлеане, об освоении Запада. Но разговор был только прелюдией к их единению, к слиянию их тел в иногда нежной, иногда огненной страсти. Каждое утро, когда Мередит просыпалась, его уже не было, но ночью он возвращался; его глаза были полны любви, губы были жадными, а руки щедрыми на ласки.