Десять детей лежали без сознания на палубе.

— Ради Бога, Китти! Перестань ходить, сядь!

— Уже двадцать часов. До каких же пор это будет продолжаться? У меня просто не хватает духу пойти на набережную. Карен тоже лежит на палубе?

— Я сто раз говорил тебе: нет!

— У этих ребятишек вообще слабое здоровье, а тут еще две недели на проклятом судне. Это подорвало их последние силы.

Китти затянулась сигаретой и принялась нервно теребить волосы.

— Этот Бен Канаан просто зверь.

— Я много думал над этим, — сказал Марк, — очень много. Боюсь, нам никогда не понять того, что движет этими людьми. Ты когда-нибудь была в Палестине? Это мертвая пустыня на юге, выветрившаяся степь посередине и сплошное болото на севере. Вонючая выжженная дыра, окруженная плотным кольцом смертельных врагов, которых не меньше пятидесяти миллионов. И все же они валят туда сломя голову. Они называют эту дыру Землей Обетованной, где течет молоко и мед… Они поют песни о брызгалках и оросительных каналах. Две недели назад я сказал Бен Канаану, что у евреев нет монополии на страдание, но теперь начинаю сомневаться. Ей-богу, начинаю сомневаться. Какова же должна быть мера страдания, чтобы люди стали такими фанатиками!

— Не защищай его, Марк, не защищай, пожалуйста, этих сумасшедших…

— Ты подумай вот о чем. Без поддержки детей у Ари ничего бы не вышло. Они же — за него, безоговорочно.

— Это-то и страшно, — ответила Китти. — Такая круговая порука… Они горой стоят друг за друга.

Зазвонил телефон. Марк поднял трубку, послушал и положил ее на рычаг.

— Что случилось? Что случилось, Марк?

— На палубу снова вынесли детей, потерявших сознание. Человек пять-шесть.

— А… Карен?

— Не знаю. Пойду погляжу.

— Марк!

— Что?

— Я хочу на «Исход».

— Это невозможно.

— Я больше не могу, — прошептала она.

— Если ты это сделаешь, ты пропала.

— Нет, Марк… тут что-то другое. Мне только узнать, что она жива и здорова. Клянусь тебе, что справлюсь с собой. Я хорошо это знаю. Но сидеть так, сложа руки, и знать, что она там умирает… Нет, на это у меня нет сил.

— Если мне даже удастся уговорить Бен Канаана, тебя все равно не пустят англичане.

— Ты должен, — настаивала она. — Ты должен.

Она встала спиной к двери и загородила ему дорогу. Ее лицо выражало твердую решимость. Марк опустил глаза.

— Постараюсь, — сказал он.

Голодовка, час 35…

Перед посольством Великобритании в Париже и в Риме начались бурные демонстрации протеста. Возмущенные ораторы решительно требовали выпустить «Исход» в море. В Париже полиции пришлось пустить в ход слезоточивые газы. В Копенгагене, в Стокгольме, в Брюсселе, в Гааге тоже устраивали демонстрации. Но там они проходили более спокойно.

Голодовка, час 38…

На Кипре стихийно возникла всеобщая забастовка протеста. Транспорт замер, закрылись магазины, порты, театры и рестораны. Фамагуста, Никосия, Ларнака и Лимасол словно вымерли.

Голодовка, час 40…

Ари Бен Канаан не сводил глаз со своих помощников.

Зеев, крестьянин из Галилеи, заговорил первым.

— Я солдат. Не могу стоять и смотреть, как дети умирают с голоду.

— В Палестине, — резко оборвал его Ари, — ребята не старше их уже воюют.

— Одно дело воевать и совсем другое — умирать здесь с голоду.

— Это та же борьба, только в другой форме, — ответил Ари.

Иоав Яркони знал Ари много лет, они вместе воевали…

— Я никогда не шел против тебя, Ари. Но в ту минуту, когда, не приведи Господь, кто-нибудь из детей умрет, затея обернется бумерангом против нас.

Ари посмотрел на капитана судна, американца Хэнка Шлосберга. Хэнк пожал плечами.

— Вы здесь начальник, Ари, но судовая команда начинает нервничать. Об этом в договоре нет ни слова.

— Другими словами, — сказал Ари, — вы хотите сдаться.

Молчание в ответ подтвердило его догадку.

— Давид, а ты? Ты еще ничего не сказал.

Давид был ученым и хорошо разбирался в Священном писании. Он ближе стоял к Богу и поэтому пользовался особым уважением.

— Шесть миллионов евреев погибли в газовых камерах, не зная, за что, — начал он. — Нас всего триста. Если мы погибнем, то будем хорошо знать, во имя чего. И весь мир будет знать тоже. Когда две тысячи лет назад мы были нацией и боролись против римского и греческого порабощения, у нас установилась традиция драться до последнего. Так было в Арбеле и Иерусалиме, в Бейтаре и Геродиуме. Массаду обороняли четыре года, а когда римляне наконец ворвались в крепость, они всех застали мертвыми. Никогда ни один народ не дрался за свою свободу так, как наш. Мы гнали со своей земли римлян и греков, пока нас самих не рассеяли по всему свету. За последние две тысячи лет нам нечасто приходилось бороться как нации. Но когда мы поднялись в варшавском гетто, то остались верны древней традиции. Сойдя с этого судна и добровольно вернувшись за колючую проволоку, мы предадим своего Бога.