— Рождество навевает на людей грусть.

— Ты очень одинока, Китти?

— С тех пор как не стало Тома и Сандры, я стараюсь не думать о Рождестве. Теперь вот снова радуюсь.

— Ты счастлива?

— Я… теперь все по-другому. Я поняла, что нельзя быть хорошим христианином, не будучи, хотя бы в душе, немного евреем. Всю жизнь мне чего-то не хватало. Теперь я впервые могу отдавать все, что имею, без сожаления, без надежды, что мне воздается за это.

— Знаешь, что я тебе скажу? Не могу говорить об этом с другими, потому что они не поймут. Здесь я чувствую себя очень близкой к Христу, — сказала Карен.

— Я тоже, дорогая.

Карен взглянула на часы и вздохнула.

— Надо поужинать сегодня пораньше, ночью мне идти в караул.

— Хорошенько оденься. На улице очень холодно. У меня тут кое-какая работа. Буду тебя ждать.

Карен переоделась в неуклюжую теплую одежду. Китти собрала волосы в узел и надела похожую на чулок коричневую шапку.

С улицы донеслось пение.

— Это что еще такое? — спросила Китти.

— Это для тебя, — улыбнулась Карен. — Они потихоньку разучивали целых две недели.

Китти подошла к окну. Пятьдесят детей стояли у коттеджа со свечами в руках и пели рождественскую песню.

Китти накинула пальто и вышла с Карен к калитке. Позади детей, в долине, мерцали огоньки сел. Из соседних домов то и дело выглядывали любопытные лица. Китти не разбирала слов, но мелодия была знакома.

— С праздником, — сказала Карен. По лицу Китти текли слезы.

— Никогда не думала, что мне доведется услышать рождественскую песню в еврейском исполнении. Это самый прекрасный рождественский подарок, который я когда-либо получала.

…Карен назначили в караул на пост за воротами кибуца. Она вышла из села и направилась вдоль шоссе, пока не добралась до окопов. Отсюда открывался вид на всю долину.

— Стой!

Она остановилась.

— Кто идет?

— Карен Клемент.

— Пароль?

— Хаг самеах 14 .

Карен сменила часового, спрыгнула в окоп, зарядила винтовку и натянула варежки.

Хорошо стоять на посту, думала Карен, глядя сквозь колючую проволоку в сторону Абу-Йеши. Хорошо быть одной, ни о чем не думать и смотреть вниз на долину Хулы. Было тихо, и лишь слабые звуки рождественской песни доносились до нее. Какая чудесная ночь!

Вскоре песня стихла и воцарилась глубокая тишина. Снег пошел сильнее, и горы словно покрылись белой скатертью.

За спиной у Карен, в перелеске, раздался шорох. Она обернулась и вгляделась в темноту. Кто-то шел между деревьями. Может быть, голодный шакал, подумала она.

Карен спустила предохранитель, подняла винтовку и прицелилась. Тень подходила все ближе.

— Стой! — резко крикнула она.

Тень остановилась.

— Пароль?

— Карен! — раздался голос.

— Дов!

Девушка выскочила из окопа и бросилась бежать по снегу. Через несколько секунд они упали в объятия друг друга.

— Дов! Дов! Неужели это ты?

Они спустились в окоп. Карен все старалась разглядеть в темноте лицо Дова.

— Дов, как же это? У меня нет слов.

— Я приехал час назад, — сказал он. — Ждал у твоего дома, потом пошел сюда.

Карен оглянулась.

— Тебе надо быть осторожным. Вдруг англичане тебя поймают?

— Не беспокойся, Карен, все в порядке. Они мне уже ничего не сделают.

— Ты замерз и даже без свитера. Ведь так холодно!

— Ничего, мне хорошо.

Снег продолжал падать, но вдруг луна вышла из-за туч, и они смогли разглядеть друг друга.

— Я скрывался в пещерах за Мишмаром.

— Знаю.

— Я… я думал, ты уехала в Америку.

— Мы не смогли уехать.

— Мне хочется вернуться в Ган-Дафну, но, уходя, я унес несколько часов и колец. Здесь, наверное, думают — я вор.

— О, нет, Дов. Главное — ты жив и здоров.

— Я за все заплачу.

— Это не имеет никакого значения. Все уже давно забыли.

Дов сидел в окопе, низко опустив голову.

— Все это время я много думал. Дов, говорил я себе никто на тебя не злится. Ты сам на себя злишься. Когда я тебя увидел в тюрьме, то понял, что больше не хочу умирать. Ни умирать, ни убивать.

— О, Дов!

— Карен, не было у меня никакой другой девушки. Я это сказал просто так, чтобы ты уехала.

— Знаю.

— Неужели?

— Я верила, что небезразлична тебе.