Внизу вновь забубнили голоса. Избор замер, прислушался.

— Ты прячешься даже от самого себя. Что ты ищешь тут, Бьерн? Зачем ты пришел? Ты говорил о торге, ты встал на службу к Черному… Но что тебе надо на самом деле? Только не говори о своем князе и его родичах! Твой княжич — мальчишка, и тебя вряд ли беспокоят его родичи. Зачем же ты пришел?

Голос у Кьетви был настойчивый — стучался в уши упрямыми струями сбежавшего дождя. Неожиданно княжич понял: «А ведь все сказанное Кьетви — правда, Бьерн вернулся на свою родину вовсе не для того, чтоб радеть за княжьих детей. Почет, слава, богатство — все это у него было еще до ухода в болотные земли, и его не беспокоили чужие души, если не беспокоила своя. Но тогда — зачем…»

— Скажи сам, Кьетви, — ответил то ли мыслям княжича, то ли словам старого урманина Бьерн. — Ты же знаешь меня…

Какое-то время над рекой стояла тишина. На ветку над головой Избора села ворона, ветка дрогнула, крупные капли посыпались прямо на голову княжича. Мысленно выругавшись, он показал птице кулак.

— Неужели это так трудно, Кьетви? — насмешливо сказал ярл.

Старик тихо вздохнул, опустил лицо в ладони, пальцами отводя назад седые волосы.

— Ты такой же, как Орм, — тихо сказал Кьетви. — Ты тоже хочешь изменить прошлое, убегая от тех, кто позволил бы тебе забыть его…

Позади Избора зашуршали листья. Княжич вскочил, спиной прикрыл от сонного Латьи двоих на берегу. Просыпаясь, Латья потряс башкой, растер лицо ладонями, поднялся, затопал к кустам, на ходу развязывая пояс.

— Поганая погодка, князь, — проходя мимо, сердито пробурчал он.

— И тебе доброго дня, — в спину Латье откликнулся Избор. Покосился через плечо на берег. Над речной водой тек туман, белыми лапами охватывал торчащий из воды серый валун, прикрывал легкой пленкой ровную гальку. Ярл и его собеседник исчезли, будто растворились в туманной дымке. По спине княжича пробежал холодок, добрался до лопаток, покрыл кожу мурашками. Что-то во всем услышанном и увиденном им этим утром было нехорошее, жуткое, необъяснимое и одновременно затягивающее, как те болота, из которых явились в княжью дружину Бьерн и его притка…

Почти весь день Избор не замечал ни коряг на пути, ни кочек под ногами, ни веток, больно хлещущих по лицу. Из головы не выходил подслушанный утром разговор. Ясности он не добавил, зато вопросов появилось куда больше, чем ранее. Княжич брел по лесу, спотыкался о преграды, думал…

К полудню ветерок разогнал тучи, и холодное урманское солнце старательно принялось сушить влажный лес и мокрую одежду путников. Шагать стало повеселее, тем паче что Тортлав затянул песню, о некоем воине, который ушел в некую Бирку с одной маленькой гривной, а привез из Бирки красивую рабыню, купленную на эту гривну. Потом он поменял рабыню на быка, но тем дело не кончилось, и он обменял быка на козу. Потом козу — на петуха, петуха — на яйцо, а яйцо — на монету. Все эти мены происходили зимой. А весной воин опять отправился в Бирку и вновь купил там рабыню, которую вновь обменял на быка, и так далее…

История повторялась бесконечно. На втором или третьем круге урмане принялись подпевать, а на пятом Избор заметил, что сам шевелит губами, повторяя легко запоминающиеся слова. Заметив, обрадовался, увлекся, потому и не успел вовремя остановиться — уткнулся в спину остановившегося Кьетви, нелепо взмахнул руками. Кьетви обернулся, приложил палец к губам, глазами стрельнул влево.

Там, за небольшой поляной, сплошь поросшей вереском, полукругом скучились серые тяжелые валуны.

— Что… — зашептал было Латья, но теперь уже сам Избор приложил к губам палец.

— Выходи, — обращаясь к валунам, сказал Бьерн. Вытащил из-за пояса клевец, бросил наземь. — Мы с миром.

Еловые ветви позади валунов дрогнули и вновь замерли.

— Выходи. Или я сам тебя вытащу! — рявкнул Бьерн.

Ветви зашевелились, поднялись, выпустили из-под пышной хвои щуплого маленького старикашку с длинной тощей бородой неприятно рыжего цвета и шерстяной шапочкой на маленькой головке. Старикан влез на дальний валун, присел на корточки, разглядывая путников. В одной руке он держал короб с шишками, в другой — суковатую палку с истертым до белизны концом. На верхнем краю палки красовался череп какого-то маленького зверька, вроде белки. Старик был цочти голый — сверху до колен его прикрывала невымоченная волчья шкура. Дыра ворота была проделана посреди шкуры, поэтому с тощей груди старикана на путников злобно таращилась пустыми глазницами и скалила зубы морда матерого волка. Волчьи лапы свисали по бокам старика, а хвост прикрывал его худые ляжки и болтался у него меж ног, доставая до камня мохнатым кончиком. Истертые до горбатых мозолей стариковские ступни плотно охватывали верх камня длинными кривыми пальцами — как хищная птица обхватывает добычу.

Какое-то время старик рассматривал путников, затем остановил блеклый голубой взор на Бьерне, широко заулыбался, показывая краевые беззубые десны:

— Ты ловок грозиться, херсир.

— А ты худо прячешься, тролль, — ответил Бьерн.

— Разве я похож на тролля? Я просто собирал тут шишки для очага.

Старик встал. Колени на его тонких, как палки, ногах выпирали вперед некрасивыми бородавчатыми наростами. Перескакивая с валуна на валун, старик удивительно легко преодолел каменную преграду, соскочил на землю. Поставил короб с шишками в вереск, так что высокие кусты полностью скрыли его от чужих взглядов, подступил к Бьерну. Его прикрытая шерстяной материей макушка едва доставала до груди ярла. Старик воззрился на Бьерна, потом протопал к Кьетви. Подле хирдманна Орма он выглядел вовсе маленьким ребенком. Повертевшись возле остальных, бодро потюкивая о мокрую землю своим посохом, старик вернулся к ярлу, прищурился:

— От тебя пахнет кровью и гарью. Ты отстал от войска Черного конунга?

— А ты видел Черного конунга? — откликнулся Бьерн.

Старик вздохнул, почесал голову грязными узловатыми пальцами:

— Он прошел тут три дня назад, К Скъяльв.

— К Юхо, — поправил старика Кьетви.

Старик поморщился, его изрытое морщинами лицо превратилось в нечто, напоминающее шляпку большого сморчка.

— Юхо умер. Теперь в усадьбе заправляет его дочка Скъяльв. У нее хороший двор — Неожиданно старикан захихикал.