— Меня научишь? — спросила Милена, вопросом отогнала худые воспоминания.

— Тебе-то к чему?

Милена резко отвернулась, перелезла через городьбу. Кабанчик перестал жевать Айшину юбку, побежал к собратьям.

— Погоди! — Айша не хотела обидеть красавицу, та ей нравилась. — Погоди!

Милена обернулась, ясные синие глазищи опалили притку.

— Думаешь, коли я старостина дочка да рожей выдалась, так я вовсе знать ничего не должна?! — Голос у Милены дрожал, срывался. — Отец с сестрой одно твердят — мужа тебе знатного сыщем, к чему тебе всякие премудрости, — и ты туда же?

— Прости, — Айша догнала Милену, покаянно дотронулась до ее рукава: — Я просто не знаю, как тебя учить. А травы, они же сами обо всем говорят. Ты только на поле выйди, рукой коснись, меж пальцев разотри, прислушайся, принюхайся — и все сама поймешь… К тому же я не ведаю, сколько тут еще проживу. Мне долго здесь жить нельзя. Вот помогу со скотиной, отработаю вашу заботу и пойду обоз нагонять …

Остальные селищенцы вернулись к вечеру, когда солнце еще правило свое время, но луна уже готовила желтую выходную запону. Впереди всех вышагивал староста Горыня — грузный, с длинным седым чубом на круглой лысой башке, окладистой бородой, сплетенной в две косы, и животом, плавно подпрыгивающим при каждом шаге. За ним, чуть сзади, семенила старшая сестра Милены — Полета — высокая, пышная баба на сносях, с круглым, как у отца, лицом, маленьким мягким ртом и светлой толстой косой, скрученной на затылке и прикрытой убрусом [36] . Живот Полеты не уступал родительскому — выдавался вперед, растягивал ткань поневы — от силы семь-десять дней осталось до родов. Рядом с Полетой шел ее муж Кулья Хорек, за ними — брат мужа, потом — дядька по матери и младшая дочь сестры матери, ее брат и еще многие, которых Милена перечисляла так быстро, что притка совсем запуталась, кто кому и кем приходится.

Едва ступив во двор, староста громыхнул гулким басом, обращаясь к Милене:

— Готова матушка-землица, завтра поутру пойдем опахивать… — Заметив Айшу, кивнул: — Значит, поднялась? И то дело. Нечего попусту бока отлеживать.

И, будто тут же забыв о притке, пошагал к дому, по пути отвесив дочернему заду сочную оплеуху:

— Корми людей! С брюхом, чай, не поспоришь — оно, коли голоден, любой язык переговорит…

Домочадцы поспешили следом, лишь изредка бросая на Айшу косые взгляды. Задержалась лишь беременная сестра Милены. Постояла, оглядела испачканную в поросячьем загоне юбку притки, корки засохшей грязи на ее рубахе, растрепанные волосы, вылезшие из-под платка, нахмурилась:

— У тебя в коробе одежа есть?

Сама Полета была в длинной, серой поневе [37] и рубашке с вышивкой рода [38] по вороту и желтыми нарукавниками. Узорные височные кольца прикрывали красные пятна беременности на шее Полеты, однако на пухлых кистях рук и щеках пятна проступали отчетливо. Айша отвела взгляд. Рассматривать бабу на сносях было нехорошо, неправильно…

— Нет. Полета кивнула:

— Ступай, умойся — у бани бочка стоит. Одежу с едой тебе Милеша в погреб принесет. И смотри, чтоб назавтра никакой работы не гнушалась! Сама за тобой погляжу. Коли будешь хорошо работать — будешь в почете, ан нет — ворота рядом, ступай, куда ноги понесут. Только нынче далеко они тебя не унесут…

Голос у Полеты был сиплый, надорванный, похоже, по дому она заправляла не хуже отца. Привыкла и доход делить, и место указывать. «А родит, так вовсе хозяйкой себя почует… » — подумала Айша, однако послушно кивнула. Полета смягчилась, протянула пухлую маленькую руку, потрепала притку по щеке:

— Не боись, не обижу. Знаю, что за доброе слово и камыш не клонится. Потчевать да одевать буду по труду, а что покуда в погребе живешь — не обессудь. Худо там тебе?

— Нет. — У Айши дрогнули губы. Вспомнилась скрипучая обозная телега, серые насмешливые глаза Бьерна, голос распевающего свои сказы Тортлава Баянника, свежий ветер с реки, шелест еловых лап над головой, клацанье лошадиных копыт по влажной дороге… Бьерн…

Айша сглотнула подступивший к горлу комок, уставилась в землю, повторила:

— Нет.

Полета не соврала, сказав, что будет одевать и кормить притку по труду. За пару дней Айшин короб пополнился красивой рубашкой из пестряди [39] , онучами [40] , двумя поневами и даже большим куском мягкой блестящей поволоки [41] .

О Бьерне Айша старалась не думать. А чтоб не думать — убирала, чистила, кормила, выводила на выпас, купала, доила… Ладить со скотинкой ей было легко — куда легче, чем с людьми. Айша скотину понимала. Даже ночевать в первый день оставалась не в своем погребе, а в овине, на мягком сене, в теплой и душной тесноте, тесно прижимаясь к мохнатым бокам больших пастушьих псов, рядом с загоном черного, как сажа, жеребца по прозвищу Воронок. Погреб Айша тоже прибрала — натаскала внутрь сухих веток, выложила по полу, натолкла разбитых глиняных горшков, засыпала щели между ветками. На свою лежанку принесла из овина охапку соломы — чтоб спать было мягче.

В Альдоге ждал брат, но лихорадка еще не ушла насовсем — то давала о себе знать ломотой в коленях, то вылезала нежданной слабостью, то черными мушками мельтешила перед глазами. Приходилось обустраиваться пока тут в Одорище — так называлось село.

Чаще других к Айше в погреб наведывалась Милена. Забиралась, как маленькая, — с ногами на полок, рассматривала прихорошившееся жилье, вздыхала:

— Гляди, как ты тут споро все сладила. А скотина наша прям у тебя расцветает. Золотые у тебя руки…

Зависть в ее голосе была поддельной — привирала девка, хотела угодить новой подруге. Та не спорила — пусть говорит, что хочет, иной раз любое доброе человеческое слово приятно, пусть и притворное. Потом Милена обычно расспрашивала о травах, о том, как и чем какие болячки лечат, о наговорах на хворь, которые Айша знала с самого детства. Слушала дочка старосты внимательно, впитывала каждое слово. Не одобряла лишь одного — что псы остаются в Айшином жилище да охраняют его, будто собственную нору.