Шрифт:
– Что же Николай Иванович говорит о Спинозе и об этих всех авторах?
– Много, всего не припомнишь…
– Например? – добивался Райский.
– Он говорит, что это «попытки гордых умов уйти в сторону от истины», вот как эти дорожки бегут в сторону от большой дороги и опять сливаются с ней же…
– Еще что?
– Еще? – что еще? Теперь забыла. Говорит, что все эти «попытки служат истине, очищают ее, как огнем, что это неизбежная борьба, без которой победа и царство истины не было бы прочно…» И мало ли что он еще говорил!..
– А где «истина»? он не отвечал на этот Пилатов вопрос?
– Вон там, – сказала она, указывая назад на церковь, – где мы сейчас были!.. Я это до него знала…
– Ты думаешь, что он прав!.. – спросил он, стараясь хоть мельком заглянуть ей в душу.
– Я не думаю, а верю, что он прав. А вы? – повернувшись к нему, спросила она с живостью.
Он утвердительно наклонил голову.
– Зачем же меня спрашиваете?
– Есть неверующие, я хотел знать твое мнение…
– Я в этом, кажется, не скрывалась от вас, вы часто видите мою молитву…
– Да, но я желал бы слышать ее. Скажи, о чем ты молишься, Вера?
– О неверующих… – тихо сказала она.
– А я думал, о своей тревоге, об этой буре…
– Да… в этом – и моя тревога, и моя буря!.. – шептала она. Он не слыхал.
Проходя мимо часовни, она на минуту остановилась перед ней. Там было темно. Она, с медленным, затаенным вздохом, пошла дальше, к саду, и шла все тише и тише. Дойдя до старого дома, она остановилась и знаком головы подозвала к себе Райского.
– Послушайте, что я вам скажу… – тихо и нерешительно начала она, как будто преодолевая себя.
– Говори, Вера…
– Вы сказали… – еще тише начала она, – что самое верное средство против… «бури»… это не ходить туда…
Она показала к обрыву.
– Да, вернее этого нет.
– Я хотела просить вас…
Она остановилась, держа его за борт пальто.
– Я жду, Вера, – шептал и он, с легкой дрожью нетерпения и, может быть, тяжелого предчувствия. – Вчера я ждал только для себя, чтоб унять боль; теперь я жду для тебя, чтоб помочь тебе – или снести твою ношу, или распутать какой-то трудный узел, может быть, спасти тебя…
– Да, помогите… – сказала она, отирая платком выступившие слезы, – я так слаба… нездорова… сил у меня нет…
– Не поможет ли лучше меня бабушка? Откройся ей, Вера; она женщина, и твое горе, может быть, знакомо ей…
Вера, зажав глаза платком, отрицательно качала головой.
– Нет, она не такая… она ничего этого не знала…
– Что же я могу сделать!.. скажи все…
– Не спрашивайте меня, брат. Я не могу сказать всего. Сказала бы все и бабушке, и вам… и скажу когда-нибудь…. когда пройдет… а теперь пока не могу…
– Как же я могу помочь, когда не знаю ни твоего горя, ни опасности? Откройся мне, и тогда простой анализ чужого ума разъяснит тебе твои сомнения, удалит, может быть, затруднения, выведет на дорогу… Иногда довольно взглянуть ясно и трезво на свое положение, и уже от одного сознания становится легче. Ты сама не можешь: дай мне взглянуть со стороны. Ты знаешь, два ума лучше одного…
– Никакие умы, никакой анализ – не выведут на дорогу, следовательно, и говорить бесполезно! – почти с отчаянием сказала она.
– Как же я могу помочь тебе?
Она близко глядела ему в глаза глазами, полными слез.
– Не покидайте меня, не теряйте из вида, – шептала она. – Если услышите… выстрел оттуда… (она показала на обрыв) – будьте подле меня… не пускайте меня – заприте, если нужно, удержите силой… Вот до чего я дошла! – с ужасом сама прошептала она, закинув голову назад в отчаянии, как будто удерживала стон, и вдруг выпрямилась. – Потом… – тихо начала опять, – никогда об этом никому не поминайте, даже мне самой! Вот все, что вы можете сделать для меня: за этим я удержала вас! Я жалкая эгоистка, не дала вам уехать! Я чувствовала, что слабею… У меня никого нет, бабушка не поняла бы… Вы один… Простите меня!
– Ты хорошо сделала… – с жаром сказал он. – Ради Бога, располагай мною – я теперь все понял и готов навсегда здесь остаться, лишь бы ты успокоилась…
– Нет, через неделю выстрелы прекратятся навсегда… – прибавила она, отирая платком слезы.
Она сжала обе его руки и, не оглядываясь, ушла к себе, взбираясь на крыльцо тихо, неровными шагами, держась за перилы.
X
Прошло два дня. По утрам Райский не видал почти Веру наедине. Она приходила обедать, пила вечером вместе со всеми чай, говорила об обыкновенных предметах, иногда только казалась утомленною.