– Да, а что?

– Так…

– Ты хочешь спросить, еду ли я, и скоро ли!..

– Нет, я так только…

– Не запирайся, Вера! что ж, это естественно. На этот вопрос я скажу тебе, что это от тебя зависит.

– Опять от меня?

– Да, от тебя: и ты это знаешь.

Она глядела равнодушно в окно.

– Вы мне приписываете много значения, – сказала она.

– Ну, а если это так, что бы ты сделала?

– Для меня собственно – я бы ничего не сделала, а если б это нужно было для вас, я бы сделала так, как вам счастливее, удобнее, покойнее, веселее…

– Постой, ты смешиваешь понятия; надо разделить по родам и категориям: «удобнее и покойнее», с одной стороны, и «веселее и счастливее» – с другой. Теперь и решай!

– Вам надо решать, что вам больше нравится.

– Я заметил, что ты уклончива, никогда сразу не выскажешь мысли или желания, а сначала обойдешь кругом. Я не волен в выборе, Вера: ты реши за меня, и что ты дашь, то и возьму. Обо мне забудь, говори только за себя и для себя.

– Вы не послушаетесь, поэтому нечего и говорить!

– Почему ты так думаешь?

– В который раз Егорка таскает чемодан с чердака вниз и обратно? – спросила она вместо ответа.

– Ну, так ты решительно хочешь, чтоб я уехал?

Она молчала.

– Скажи – да, и я завтра уеду.

Она посмотрела на него, потом отвернулась к окну.

– Я не верю вам, – сказала она.

– Попробуй, скажи – и, может быть, уверуешь.

– Ну, если так, уезжайте! – вдруг выговорила она.

– Изволь, – подавляя вздох, проговорил он. – Мне тяжело, почти невозможно уехать, но так как тебе тяжело, что я здесь… – «может быть, она скажет: нет, не тяжело», думал он и медлил, – то…

– То и уезжайте! – повторила она, встав с места и подойдя к окну.

– Уеду, не гони, – с принужденной улыбкой сказал он, – но ты можешь облегчить мне тяжесть, и даже ускорить этот отъезд…

– Как!

– Это от тебя зависит, повторяю опять.

– Говорите, что надо делать: «жертвы» приносить? Я даже готова сама принести ваш чемодан с чердака.

Он не отвечал на ее насмешку.

– Что же?

– Скажи, во-первых, любишь ли ты кого-нибудь?

Она живо обернулась к нему и с изумлением взглянула на него.

– И от кого, во-вторых, было письмо на синей бумаге: оно не от попадьи! – поспешил он договорить.

– Зачем это вам нужно знать для вашего отъезда? – спросила она, делая большие глаза.

– Я объясню тебе, Вера; но чтоб понять мое объяснение, не надо так удивляться, а терпеливо выслушать и потом призвать весь свой ум…

– Это что-нибудь очень умное, мудреное?

– Нужна доброта, участие, дружба, которою было ты так польстила мне и которую опять за что-то отняла…

– Я плачу дружбой за дружбу, брат, – сказала она мягче.

– А разве у меня нет дружбы к тебе?

Она отрицательно покачала головой.

– Что же такое во мне: ты видишь, что я тебе не чужой, не по одному родству…

– Это не дружба…

– Ну, так любовь?

– Мне ее не надо: я не разделяю ее…

– Знаю – и вот я и хочу объяснить, как ты одна можешь сделать, чтоб ее не было и во мне!

– Кажется, я все для этого сделала…

– Наоборот: ты не могла сделать лучше, если б хотела любви от меня. Ты гордо оттолкнула меня и этим раздражила самолюбие, потом окружила себя тайнами и раздражила любопытство. Красота твоя, ум, характер сделали остальное – и вот перед тобой влюбленный в тебя до безумия! Я бы с наслаждением бросился в пучину страсти и отдался бы потоку: я искал этого, мечтал о страсти и заплатил бы за нее остальною жизнью, но ты не хотела, не хочешь… да?

Он сбоку заглядывал ей в лицо.

– Не хочу, – сказала она покойно и решительно.

– Ну, я боролся что было сил во мне, – ты сама видела, – хватался за всякое средство, чтоб переработать эту любовь в дружбу, но лишь пуще уверовал в невозможность дружбы к молодой, прекрасной женщине – и теперь только вижу два выхода из этого положения…

Он остановился на минуту.

– Один ты заперла мне: это взаимность, – продолжал он. – Страсть разрешается путем уступок, счастья, и обращается там, смотря по обстоятельствам, во что хочешь: в дружбу, пожалуй, в глубокую, святую, неизменную любовь – я ей не верю, – но во что бы ни было, во всяком случае, в удовлетворение, в покой… Ты отнимаешь у меня всякую надежду… на это счастье… да?

Он опять подвинулся к ее лицу, глядя ей пытливо в глаза. Она утвердительно кивнула головой.

– Да, всякую, – повторила она.

– Ну… – сказал он, – чтоб вынуть боль безнадежности или убить совсем надежду, надо…

– Что?

– Сделать то, что я сказал сейчас, то есть признаться, что ты любишь, и сказать, от кого письмо на синей бумаге! это – второй выход…

– А если я не сделаю ни того, ни другого? – спросила она гордо, обернувшись к нему от окна.

– Пуще всего – без гордости, без пренебрежения! – с живостью прибавил он, – это все противоречия, которые только раздражают страсть, а я пришел к тебе с надеждой, что если ты не можешь разделить моей сумасшедшей мечты, так по крайней мере не откажешь мне в простом дружеском участии, даже поможешь мне. Но я с ужасом замечаю, что ты зла, Вера…