Последним из котомки появился узкий обоюдоострый кинжал в кожаных ножнах. Яровитов спрятал его под халатом и начал придирчиво разглядывать свое лицо в зеркальце. Как шкодливый мальчишка, он морщил нос, надувал щеки, скалил зубы и щурился, словно дразня свое отражение. Наконец открыл баночки и привычными движениями стал наносить на лицо грим. Вскоре у него под глазами залегли глубокие тени, щеки стали казаться морщинистыми и запавшими, а лицо приобрело нездоровый землистый оттенок. Брови, усы и борода потемнели, в них появилась седина. Закончив с лицом, Яровитов занялся руками и через несколько минут превратился в старого побирушку, живущего подаянием правоверных.

Уложив котомку, он закинул ее за плечи, выломал себе посох и направился к дороге…

Варвару разбудил ворвавшийся в комнату с улицы пронзительный незнакомый голос:

— Посмотри на окружающий мир! В нем нет больше милосердия, великодушия и человечности! Больше никому нет дела до страданий ближнего! Горе правоверным, кидающимся, подобно нечестивым псам, на смердящую грехами падаль!.. Женщина с трудом открыла опухшие от слез глаза и прислушалась: кто это кричит? Кому взбрело в голову нарушить мрачный покой имения Алтын-карги, уже множество дней погруженного в траур? После похищения Рифата, единственного наследника рода Иляс-мурзы, никто не осмеливался беспокоить его родителей, и даже нищие обходили их дом стороной, опасаясь получить вместо подаяния удар плетью. Старый мурза озлобился, замкнулся, никуда не выезжал и никого не принимал, приказав наглухо запереть ворота.

Сначала он еще надеялся, пытался узнать о судьбе сына у начальника ханской стражи. Но хитрый и вероломный Азис отказался выдать ему захваченного на берегу моря урус-шайтана и спрятал пленника в сторожевой башне, чтобы Иляс не вздумал забрать его силой. Тогда Алтын-карга кинулся искать милости у хана Гирея, но тот старательно избегал встречи, хотя прямо ни разу не отказался принять родовитого мурзу. Просто хан был то на охоте, то болел, то куда-то уезжал по неотложным делам. Иляс не стерпел унижения и вернулся в свое имение. Варвара целыми днями рыдала и уже не знала, какому Богу молиться о спасении сына. Где он теперь, жив ли?..

— Как день сменяет ночь, так лето сменяет зима! — продолжал звучать незнакомый голос. — Свет сменяется тьмой, радость сменяется страданием. Как огонь превращается в холодный пепел, так за жизнью приходит смерть! Даже если мы спрячемся от нее на дне моря или в горах, зароемся в золото или затворимся в неприступной крепости, стрела смерти безжалостно и неизбежно поразит нас!

Женщина поднялась с постели, медленно подошла к окну и выглянула. На дороге, прямо напротив ворот, стоял высокий человек в живописных лохмотьях. За плечами у него висела торба, в руках он держал палку. Шаря глазами от окна к окну дворца, нищий кланялся и смиренно просил:

— Ради Аллаха, милостивого и милосердного! Подайте несчастному кусочек хлеба!

Неужели этот побирушка так красиво говорил, почти как проповедник? Наверное, он идет издалека: его лицо и одежда покрыты пылью, а из дырок в рваных туфлях выглядывают грязные пальцы. Варвара хлопнула в ладоши и приказала прибежавшей на ее зов служанке:

— Дай ему лепешку, пусть поскорее уходит.

Служанка поклонилась и бросилась исполнять волю госпожи. Стоя у окна, хозяйка дворца видела, как приоткрылась калитка, и девушка протянула страннику кусок лепешки. Тот с низким поклоном принял ее и о чем-то спросил служанку. Потом порылся в лохмотьях, и что-то сунул ей в руку. Калитка захлопнулась, звякнула задвинутая щеколда. Нищий еще раз поклонился дворцу и побрел прочь.

Сзади чуть слышно скрипнула дверь. Варвара обернулась: в комнату вошла служанка и подала хозяйке грязный клочок бумаги.

— Что это? — Жена Алтын-карги недоуменно подняла брови.

— Он просил отдать это вам, госпожа, — пролепетала служанка, не решаясь взглянуть в лицо хозяйки. Еще недавно такое свежее и красивое, словно неумолимое время не имело над ним власти, оно за последние недели сделалось старым и обрюзгшим. Его мучнистую нездоровую бледность еще более подчеркивали черный платок и темное платье, ставшие ежедневным нарядом Варвары. Некоторые суеверные слуги тайком шептались по углам, что урус-шайтанов послал в имение сам русский Бог, от которого когда-то отступилась их госпожа, чтобы они вместе с последним сыном старого мурзы украли молодость и красоту госпожи. И Аллах не воспротивился этому, поскольку он тоже не жалует отступников.

— Что это? — повторила Варвара и взяла бумагу.

Это была записка. Несколько строк арабской вязи и знакомые буквы кириллицы. Однако Варвара не знала грамоты — ни русской, ни тем более арабской. Поэтому торопливо набросанные неровные строчки не вызвали у нее ничего, кроме праздного любопытства.

— Наверно, это молитва или благопожелание дому, — предположила служанка.

— Да, конечно, — равнодушно согласилась хозяйка, смяв в кулаке клочок бумаги.

Неожиданно открылась дверь, и в комнату вошел сам Иляс, одетый, как и его жена, во все темное. Но на голове у него была неизменная красная шапка, отороченная мехом степной лисы. Он сердито покосился на служанку, и та немедленно исчезла.

— Зачем ты подаешь нищим? — Мурза недовольно поморщился. — Сколько раз я говорил тебе, что не стоит помогать тем, кому ничего не дал сам Аллах!

— Но пророк велел помогать, — робко попыталась оправдаться жена и незаметно отбросила скомканную записку. Но проклятый бумажный шарик упал прямо к ногам мужа.

— Пророк тоже мог ошибаться, — скрипуче рассмеялся Алтын-карга и, к ужасу Варвары, поднял бумажку. — Что это?

Не дожидаясь ответа, он развернул записку и пробежал глазами по строкам: в отличие от жены Иляс был грамотным. Лицо мурзы сначала побледнело, потом покрылось красными пятнами. Он резко схватил Варвару за руку и рывком повернул лицом к себе.