Невозмутимый арнаут опустился на корточки и терпеливо ждал. Грек прислонился плечом к дереву, брезгливо поджал губы и мрачно наблюдал за спорщиками. Кто знает, может быть, он уже пожалел, что не остался на берегу, и теперь прикидывал: не поздно ли вернуться к своим?

— Пся крев! — выругался поляк с разорванным ухом. — Так мы никогда не уберемся от моря.

Два македонца немедленно примкнули к тем, кто хотел отправиться на юго-запад: это как нельзя лучше совпадало с их планами. Ничего не понимавший франк дергал Тимофея за рукав и встревожено спрашивал:

— Что случилось? Почему они кричат? Надо уходить!

— Они опять хотят разделиться, как те, на берегу, — объяснил Головин.

— Глупо, — покачал головой франк.

Оставив спорящих, к ним подошел болгарин. Лицо его было потным и разгоряченным, на щеках выступил лихорадочный румянец.

— До моего дома отсюда несколько дней пути, — без лишних предисловий сообщил он. — Я готов отвести вас к себе, дать одежду и пищу, а потом проводить каждого, куда он пожелает. Кто со мной? Нам все равно придется разделиться: никто не хочет уступить.

— Где твой дом? — поинтересовался поляк и показал на север: — Если там, я иду.

— Да, почти там, — подтвердил болгарин. — В горах.

— Я тоже пойду, — решился Тимофей.

— Мне опять придется выбирать, — грустно улыбнулся грек. — Разум зовет на юг, а сердце — на север. Я иду с вами! Мне просто не хочется через несколько дней остаться одному.

— Мне все равно, — привычно заявил франк. — Но лучше иметь хоть какую-то цель, чем отправляться с этими болванами, которые опять начнут спорить и ругаться. Моя родина так далеко, что безразлично, в какую сторону идти.

— Не осуждай их, — примирительно заметил казак. — Они хотят быстрее попасть домой.

Арнаут молча поднялся и встал рядом, давая понять, что он не собирается покидать их.

Вновь, уже который раз за сегодня, начался раздел оружия и скудных запасов. Головину и его товарищам достался лук с десятком стрел, старый ятаган и по три сухаря, покрытых тонкой пленкой плесени. Неугомонный франк хотел выменять у одного из македонцев длинноствольный пистолет, предложив за него свои сухари, но Тимофей отговорил его: у них нет ни пороховницы, ни свинца, а таскать по горам бесполезную тяжесть не имеет смысла, сухари хотя бы съесть можно.

Забыв недавние споры и раздоры, галерники распрощались, от всего сердца пожелав друг другу удачи. И разошлись в разные стороны. Маленький отряд, проводником которого стал болгарин, отправился на север, забираясь все выше в горы…

Еще до темноты они успели далеко уйти от побережья. Привал устроили только один раз, когда увидели в долине быструю светлую речку с каменистыми островками отмелей. Уж больно всем не терпелось смыть с себя грязь, соль морской воды и въевшегося в кожу пота. Купались, разделившись на две партии, — одни караулили на берегу, а другие плескались в студеной воде. Потом, чтобы согреться, пришлось бежать, но зато наверстали упущенное время.

По дороге болгарин настрелял из лука птиц; как он утверждал, все они годились в пищу. Но с ним никто и не спорил — каждый был готов съесть даже ядовитую змею, лишь бы утолить голод, все чаще напоминавший о себе спазмами в желудке. Тимофей порадовался, что не пропало ни одной стрелы — болгарин не знал промаха.

Когда стало смеркаться, отыскали укромное местечко для ночлега и развели костер: как оказалось, сметливый франк вытащил кремень из турецкого пистолета, когда собирался меняться с македонцем. Нарвали сухого мха, ударили по кремню ятаганом и раздули слабо затлевший огонек. Птиц не ощипывали. Выпотрошили их, завернули в листья, сдвинули костер и сунули в горячую золу. Вскоре уже все жадно раздирали полусырое мясо и обгладывали косточки. Съели по сухарю, запили водой и стали устраиваться на ночлег.

— Может быть, каждый из нас расскажет о себе? — предложил болгарин. — Мы вместе были на галерах, вместе добыли свободу и должны доверять друг другу. Меня зовут Богумир. Я родился в этих горах, но уже много лет не был дома.

— Куда же ты нас ведешь? — встревожился поляк. — Может, и дома твоего нет?

— Кто знает? — грустно улыбнулся Богумир. — Но всегда хочется надеяться на лучшее. У меня оставались там старый отец и сестра.

— Как ты попал на галеры? — спросил Головин. Он говорил на турецком. Этот язык хорошо понимали все гребцы.

— За сопротивление туркам. Хотели казнить, но им всегда нужны рабы на весла. Поэтому мне не отрубили голову, не посадили на кол, а приковали к скамье. Не беспокойтесь, если мы не найдем моих родных, наверняка остались соседи, которые помнят меня.

— Пан Езус! — перекрестился поляк. — Вечно мне не везет, даже в мелочах. Ну да ладно. Моя история совсем простая: был солдатом, попал в плен к татарам, а они продали туркам. А те не нашли ничего лучшего, чем посадить на весла. Вы можете называть меня пан Яцек Маслок. Хотя… Какой из меня сейчас пан, зовите просто Яцеком.