Казак поглядел на соседей по скамье. Почти касаясь его плечом, сидел полуголый темноволосый мужчина с широкой грудью и мощными руками. Карие глаза, правильные черты заросшего бородой загорелого лица. Интересно, кто он и как попал на галиот?

Следующий — почти голый, поджарый мускулистый человек с распухшим от удара бича лицом: один глаз у него почти заплыл багровой опухолью, а другой равнодушно взирал на мир. За ним ерзал на сиденье жилистый молодец в грязной набедренной повязке. Заметив обращенный на него взгляд Тимофея, он лукаво подмигнул. Последним, у самого борта, был прикован похожий на турка меднолицый человек с широченными покатыми плечами и огромными бицепсами. Львиная грива темных волос падала ему на спину, а на грудь спускалась раздвоенная борода, в которой уже проглянула седина.

Сосед легонько толкнул казака коленом, показал пальцем на свою грудь и тихо сказал:

— Болгар. — Его палец поочередно начал показывать на других гребцов, а губы шептали: — Грек… Франк… Арнаут…

Говорил он на «галерном жаргоне» — чудовищной смеси турецкого, татарского, греческого и хорошо знакомого славянского языка. Головин понял, что надо представиться, чтобы его по одежде не приняли за татарина.

— Рус. — Он тоже ткнул себя пальцем в грудь и увидел, как дрогнули в улыбке губы соседа.

— Братка, — шепнул он и тут же прошипел: — Джаззар! По проходу между скамьями бежал пучеглазый надсмотрщик с бичом. Грязный тюрбан на его голове съехал набок, голую загорелую грудь едва прикрывала засаленная безрукавка, короткие холщовые шаровары доставали только до колен, ноги были обуты в сплетенные из пеньки сандалии.

«Джаззар» — это мясник. — Тимофей мысленно перевел с турецкого кличку надсмотрщика. — Неужели проклятый работорговец, который вчера сказал, что меня накажет сама судьба, заранее знал, кому и для чего продаст меня?»

Заскрипел кабестан, вытягивая из пучины якорь. Галерный староста ударил в гонги, приказывая поднять весла. Засвистел бич пучеглазого Джаззара — он щедро раздавал удары и сыпал проклятия:

— Шевелитесь, назарейские свиньи! Живей, сыны оспы! Ну, навались сильнее!

Вместе со всеми гребцами Головин встал со скамьи, не желая получить от пучеглазого удар бичом. Так же, как другие, поставил правую ногу на упор, а левую — на переднюю скамью. Ухватившись за свою часть неимоверно тяжелого весла, он согнулся вперед, наваливаясь на толстый валек грудью. Потом распрямился, чтобы не задеть спины стонущих, обливающихся потом рабов, сидевших перед ним. Натужно крякнув, поднял свой конец весла и опустил его в воду. После этого, гремя тянувшейся от ноги цепью, налег на валек всей тяжестью тела и опустился на скамью рядом с товарищами.

Резкий удар бича подскочившего Джаззара заставил его дернуться от боли и зло стиснуть зубы. Надсмотрщик решил заставить его побыстрее научиться входить в ритм гребли и не мешать другим гребцам делать свою работу. Что ж, пока придется смириться, поскольку нет возможности ответить.

Галиот вспенил воду веслами и начал медленно разворачиваться носом в открытое море. Вскоре его качнуло первой сильной волной, и на мачте подняли парус. Но легче гребцам не стало. Болгарин, зло ощеря рот, налегал на весло грудью, издавая протяжные стоны. Грек греб молча. Его мускулистая спина блестела от пота, как лакированная. Остальных Тимофей просто не видел: надо было поднимать весло, тянуть его, садиться на скамью, вновь вставать. И так без конца, до темноты в глазах, до резкой боли в натянутых, как струны, сухожилиях.

Едкий пот щипал глаза, в ушах стоял неумолчный гул моря, и отдавались звоном удары в гонг. По проходу между скамьями неутомимо бегал Джаззар, размахивая бичом. Шипела вода за бортом, хлопало над головой линялое полотнище паруса, пытаясь поймать ускользавший ветер, скрипели снасти,

И весь старый корабль словно стонал в такт тяжелым выдохам прикованных к веслам рабов

— Шевелитесь, свиньи! — орал надсмотрщик — Наддай!

Солнце палило так, будто сверху лили на голову и плечи раскаленный металл. В горле пересохло, колени предательски подрагивали, валек весла обжигал ладони. Под языком катался маленький знак тайного братства, и возникла шальная мысль — проглотить его, подавиться и умереть! Но постепенно привычный к тяжелому физическому труду молодой человек втянулся в ритм гребли, и уже не стало никаких мыслей. Куда-то ушли все желания, незаметно навалилось отупение, и только — встать, сесть, поднять весло, переставить ноги, и вновь — встать, сесть.

Джафар блаженно развалился на ковре, расстеленном на корме у входа в каюту капитана. Обложившись подушками, он наслаждался прохладным ветерком и наблюдал, как медленно удаляется полоска берега с белыми домиками Кафы. Воспоминания о пережитом утром страхе его уже не тревожили: Джафар всегда старался быстро забыть все плохое и думать только о хорошем. Зачем излишне осложнять свою жизнь? Это с удовольствием сделают за тебя другие. Напротив Джафара, поджав ноги, сидел пожилой Карасман-оглу — капитан галиота.

— После каждого долгого перехода приходится менять много гребцов, — жаловался он Джафару. — Все время попадается какая-то падаль. Мрут как мухи.

— Ты их просто не кормишь, — лениво цедил толстяк. — Разве голодные рабы смогут разогнать твою старую посудину?

— Я никогда не перевожу даром хлеб, — насупился Карасман. — Можно подумать, что ты сегодня приволок неутомимого гребца. Два-три фарсаха [26] , и его труп отправят на корм рыбам. А если придется идти в Магриб [27] ? Тогда вообще на скамьях будет пусто.