Андреа встал и, пользуясь тем впечатлением, которое произвело на присутствующих это известие, торопливо вышел; но в ту же минуту человек, который сообщил ему это известие, этот человек взглянул на Армана, который было хотел остановить Андреа, и громко вскрикнул:

— Боже! Лицо моего полковника!

За час перед этим в предместье С-Гонорэ произошла сцена совсем другого рода.

На конце улицы Экюрю-де-Артуа возвышался старый и мрачного вида отель; судя по его виду, можно было подумать, что он необитаем.

В этом отеле, в первом этаже, в большой комнате лежал одинокий умирающий старик.

Другой старик, но только гораздо крепче и сильнее его, приготовлял ему питье.

— Бастиан, — прошептал умирающий слабым голосом, — я умираю. Довольно ли ты отомстил мне? Вместо того, чтобы отправить меня на эшафот, как ты это мог сделать, ты удовольствовался тем, что остался подле меня, живым укором моих преступлений; ты сделался моим управителем, ты, ненавидящий меня, называл меня постоянно вашим сиятельством, и я чувствовал каждую секунду горькую историю твоего голоса… А! Бастиан! Бастиан! Доволен ли ты своей местью? И довольно ли я наказан?

— Нет еще, — ответил гусар Бастиан, который в продолжении тридцати лет мучил — своего убийцу, повторяя ему постоянно: «А! Бесчестный человек, если бы ты не женился на вдове моего полковника!..»

. — Что же тебе надобно еще, Бастиан? Ты видишь, я умираю, и умираю, оставленный всеми.

— В этом и состоит моя месть, Фелипоне, — возразил ему глухим голосом управляющий, — ты должен умереть, как умерла твоя жертва, твоя жена, не простившись с твоим сыном.

— Мой сын! — прошептал старик и, сделав громадное усилие, приподнялся на кровати.

— А! — говорил Бастиан. — Ты вспоминаешь своего сына… Да, твой сын такой же эгоист, как и ты; у него нет сердца: он похищает и обольщает молодых девушек, убивает людей, с которыми он дерется на дуэли, обманывает в играх, и это твой сын, а ты — не правда ли? — был бы теперь очень счастлив, если бы он находился около тебя:

— Сын мой! — повторил умирающий с особенной нежностью.

— Ну так нет, — продолжал Бастиан, — ты не увидишь его… твоего сына нет дома… он на балу, и я один только знаю, где он, но не поеду за ним.

— Бастиан! Бастиан! — умолял Фелипоне, задыхаясь. — Бастиан! Неужели ты будешь непоколебим!

— Послушай, Фелипоне, — ответил серьезным тоном старый гусар, — ты убил моего полковника, его сына и его жену. Неужели же я поступаю чересчур строго за трех человек?

Фелипоне вздохнул.

— Я убил Армана де Кергаца, — прошептал он, — я был виноват в смерти его вдовы, которая умерла с горя… но что касается его сына…

— Бесчестный! — воскликнул Бастиан. — Неужели ты будешь отрицать то, что ты бросил его в море!

— Нет, — ответил Фелипоне, — но он не умер.

Это известие произвело потрясающее действие на Бастиана, который невольно вскрикнул:

— Как! Ребенок не умер?

— Нет, — пробормотал Фелипоне. — Он был спасен рыбаками, отвезен во Францию и потом воспитан во Франции. Я это узнал только неделю тому назад.

— Но где он и как ты это узнал?

Голос больного слабел, и его конец быстро приближался.

— Говори, говори! — настойчиво требовал Бастиан.

— В последний раз, когда я выезжал из дому, — продолжал Фелипоне, — скопление экипажей на одной улице задержало несколько мою карету при въезде на одну площадь.

Я выглянул из окна и рассматривал проходящих, но вдруг я был невольно поражен — передо мною, в нескольких шагах, стоял молодой человек лет тридцати — совершенный двойник Армана де Кергаца…

Говорите, говорите! — повторял взволнованный Бастиан.

— Я последовал за этим человеком и узнал, что его зовут Арман, что он артист, не знавший своих родителей и помнящий только то, что его вытащили из моря рыбаки в ту минуту, когда он уже утопал…

При этих словах Бастиан выпрямился.

— Так слушай, — сказал он, — если ты хочешь видеть в последний раз своего сына и если ты не пожелаешь, чтобы я замарал скандальным процессом твою память, то ты должен сейчас же подписать документ, которым ты возвратишь настоящему наследнику все то, что ты украл у него. Я должен найти его.

— Это излишне, — пробормотал старик, — я наследовал полковнику Кергацу только потому, что предполагалось, что его сын умер; а теперь ему стоит только показаться, чтобы закон ввел его во владение всем имением.