В редкие минуты радости - например, когда Тоня объявила ему о своей беременности или когда Дмитрию исполнился годик, - он выбирался из своих оков сдержанности и самоконтроля и совершенно преображался. Тоня видела перед собой живого, непосредственного, отнюдь не подавленного человека. Голос его становился удивительно теплым, а когда он пел, в темных глазах его блестели золотые искорки. Несколько раз, когда из репродуктора доносилась мелодия украинского "Казачка", Морозов пускался вприсядку перед восторженными сыновьями, вскрикивая и подсвистывая, громко хохоча, то подбоченясь, то хлопая себя ладонями по башмакам. Его непокорные вьющиеся волосы спадали на лоб, а на губах мелькала озорная улыбка, и тогда он выглядел молодым и беззаботным. Но Морозов никогда не рассказывал Тоне о тех событиях, которые превратили молодого украинца с певучим голосом и заразительным смехом в того угрюмого, измученного человека, за которого она вышла замуж.

Тоня заметила, что Морозов в последнее время сильно изменился. Раньше он никогда не повышал голоса ни на нее, ни на детей, но теперь все чаще становился хмурым и озабоченным. По вечерам он подолгу в одиночестве сидел за столом, а початая бутылка с водкой стояла рядом. Часто он неожиданно входил в детскую и стоял возле кроваток, глядя на спящих малышей. Тоня ощущала его боль и тревогу и расспрашивала о причинах беспокойства, но Морозов отмалчивался.

Это продолжалось до той страшной ночи, две недели тому назад, когда он вдруг разбудил ее. Он выглядел совершенно раздавленным, и Тоня впервые услышала в его голосе отчаяние.

– Происходит нечто ужасное, - сказал ей Морозов, и она в тревоге вскочила с кровати, дрожа в своей тоненькой ночной рубашке, а Морозов замолчал, пытаясь собраться с мыслями.
– Кремль объявил войну евреям. Мы тайно арестовывали вожаков по всему Советскому Союзу. Это личный приказ товарища Сталина. Евреи превратились у него в навязчивую идею!

Тоня шагнула к нему, негнущимися пальцами пытаясь завязать пояс халатика. Морозов никогда раньше не говорил так, особенно о Сталине, которого боготворил.

Морозов дышал часто и неглубоко, выпаливая предложения короткими очередями.

– Сталин уже не тот, - говорил он.
– Он убежден, что против него существует еврейский заговор. Международный заговор, который состряпан в Вашингтоне и управляется оттуда американскими евреями.

Тоня была потрясена.

– Это безумие, - пробормотала она.

– Вчера ночью мы получили личный приказ Сталина арестовать девятерых врачей в Москве и Ленинграде. Все, кроме одного, евреи. Сталин обвинил их в том, что они планировали покушение на его жизнь и на жизнь нескольких руководителей партии. Берия даже нашел свидетеля.

– Свидетеля? Я в это не верю.

Морозов медленно кивнул головой.

– Врач Лидия Тимашук - бывший агент НКВД, работала в кремлевской больнице. Она утверждает, что имеет доказательства, подтверждающие существование заговора. Якобы она слышала, как врачи планировали убийства. К тому же она читала медицинские карты высокопоставленных пациентов и может доказать, что их намеренно неправильно лечили, чтобы вызвать летальный исход. Она будет свидетельствовать против евреев.

Морозов помолчал и тронул ее за плечо.

– Среди них твой брат.

– Валерий?
– Тоня задрожала. Валерий Гордон был ведущим специалистом-гематологом.
– Валерий хотел убить Сталина?

Морозов еще раз кивнул.

– Валерий, профессор Каплан, профессор Родой, доктор Козловская...

– Это безумие, - повторила Тоня, чувствуя, как прыгает в груди сердце.
– Никто не поверит в эту чушь. Неужели Сталин верит в это?

– Сталин требует расстрелять их, - резко ответил Морозов.
– Он уверен, что они уже отравили Жданова и Щербакова.

Это обвинение было настолько чудовищным, что Тоня некоторое время не могла найти нужных слов.

– Но они же... они давно умерли, - запинаясь, пробормотала она. Ей было известно, что оба партийных деятеля умерли естественной смертью.

– Сталин утверждает, что еврейские врачи-вредители убили их обоих по приказу из Вашингтона. Он также уверен...
– Морозов на мгновение заколебался, но продолжал: - ...уверен, что связующим звеном между еврейскими врачами и их заокеанскими руководителями был Соломон Михоэлс.

– Боже мой!
– прошептала Тоня.

– Еврейских врачей будут судить и расстреляют в течение нескольких недель.
– Морозов отвернулся.
– Есть более страшные новости. Сталин отдал приказ об аресте всех оставшихся в живых членов Антифашистского комитета. Всех членов совета.

Тоня внезапно поняла и с ужасом подняла на него глаза. Морозов кивнул. Его лицо было мертвенно-бледным.

– И тебя в том числе. За тобой приедут сегодняшней или завтрашней ночью. Я ничем не могу помочь. Берия забрал у меня дела и передал их в Первое управление.