Избранное
вернуться

Асадов Эдуард Аркадьевич
Шрифт:

ЧТО ТАКОЕ СЧАСТЬЕ?

Что же такое счастье?Одни говорят: «Это страсти:Карты, вино, увлеченья —Все острые ощущенья».Другие верят, что счастье —В окладе большом и власти,В глазах секретарш пленённыхИ трепете подчинённых.Третьи считают, что счастье —Это большое участье:Забота, тепло, вниманиеИ общность переживания.По мненью четвёртых, это —С милой сидеть до рассвета,Однажды в любви признатьсяИ больше не расставаться.Ещё есть такое мнение,Что счастье — это горение:Поиск, мечта, работаИ дерзкие крылья взлёта.А счастье, по-моему, простоБывает разного роста:От кочки и до Казбека,—В зависимости от человека!1966 г.

ГРЯДУЩИЙ ДЕНЬ

Скажите, неужто рехнулся свет?Ведь круглые сутки зимой и летомОт телеистерик спасенья нет,И, бурно кидаясь то в явь, то в бред,Плюют политикою газеты!Законность? Порядок? — Ищи-свищи!Вперёд, кто плечисты и кто речисты!И рвутся к кормушкам политхлыщиИ всякого рода авантюристы!Сначала поверили: пробил час!Да здравствует гласность и демократия!А после увидели: глас-то глас,Да что-то уж слишком крепки объятия…Был ветер, что гнул по своим канонам,Сегодня ты ветром иным гоним.Вчера поклонялись одним иконам,Теперь хоть умри, но молись другим.И часто все крики о демократииТолкают нас в хаос, как в тёмный лес.Да, партий полно, только сколько партийКуда посуровей КПСС!И как демократию понимать?Тебе объяснят горячо и дружно:Что правых бранить — хорошо и нужно.А левых — ни-ни! И не смей мечтать!Ругали безжалостно партократиюЗа должности, дачи и спецпайки,Но перед алчностью «демократии»Партийные боссы почти щенки!И всё же я верю: часы пробьют!А с кем я? Отвечу без слов лукавых,Что я ни за левых и ни за правых,А с теми, кто всё же ещё придут!Придут и задушат пожар инфляций,И цены все двинут наоборот,И, больше не дав уже издеваться,Поднимут с колен свой родной народ!Не зря же о правде в сиянье светаМечтали поэты во все века,И раз этой верой земля согрета,То тут хоть убей, но свершится это,И день тот наступит наверняка!1991 г.

МИКРОКЛИМАТ

День и ночь за окном обложные дожди,Всё промокло насквозь: и леса, и птицы.В эту пору, конечно, ни почты не жди,Да и вряд ли какой-нибудь гость постучится.Реки хмуро бурлят, пузырятся пруды.Всё дождём заштриховано, скрыто и смыто.На кого и за что так природа сердитаИ откуда берёт она столько воды?!Небо, замысла скверного не тая,Всё залить вознамерилось в пух и прах.Даже странно представить, что есть края,Где почти и не ведают о дождях.Где сгорают в горячих песках следыИ ни пятнышка туч в небесах седых,Где родник или просто стакан водыЧасто ценят превыше всех благ земных.Дождь тоской заливает луга и выси,Лужи, холод да злющие комары.Но душа моя с юности не зависитНи от хмурых дождей, ни от злой жары.И какой ни придумает финт природа,Не навеет ни холод она, ни сплин.Ведь зависит внутри у меня погодаОт иных, совершенно иных причин.Вот он — мудрый и очень простой секрет:Если что-то хорошее вдруг свершилось,Как погода бы яростно ни бесилась,В моём сердце хохочет весенний свет!Но хоть трижды будь ласковою природа,Только если тоска тебя вдруг грызёт,То в душе совершенно не та погода,В ней тогда и бураны, и снег, и лёд.Дождь гвоздит по земле, и промозглый ветерПлющит капли о стёкла и рвёт кусты.Он не знает, чудак, о прекрасном лете,О моём, о весёлом и добром лете,Где живёт красота, и любовь, и ты…1990 г.

«ВЕСЕЛЬЕ РУСИ»

Веселье Руси — есть пити.

Владимир Мономах
Кто твердит, что веселье России есть пити? Не лгите!У истории нашей, у всей нашей жизни спроси,Обращаюсь ко всем: укажите перстом, докажите,Кто был счастлив от пьянства у нас на Великой Руси?!Говорил стольный князь те слова или нет — неизвестно.Если ж он даже где-то за бражным столом пошутил,То не будем смешными, а скажем и гордо, и честно,Что не глупым же хмелем он русские земли сплотил.А о том, что без пьянства у нас на Руси невозможно,Что за рюмку любой даже душу согласен отдать,Эта ложь так подла, до того непотребно-ничтожна,Что за это, ей-богу, не жаль и плетьми отрезвлять!Что ж, не будем скрывать, что на праздник и вправду варилиБрагу, пиво и мёд, что текли по густой бороде.Но сердца хлеборобов не чарой бездумною жили,А пьянели от счастья лишь в жарком до хмеля труде.На земле могут быть и плохими, и светлыми годы,Человек может быть и прекрасный, и мелочно-злой,Только нет на планете ни мудрых, ни глупых народов,Как и пьяниц-народов не видел никто под луной.Да, меды на Руси испокон для веселья варили.Что ж до водки — её и в глаза не видали вовек.Водку пить нас, увы, хорошо чужеземцы учили —Зло творить человека научит всегда человек!Нет, в себя же плевать нам, ей-богу, никак не годится.И зачем нам лукавить и прятать куда-то концы.Если водку везли нам за лес, за меха и пшеницуИз земель итальянских ганзейские хваты-купцы.А о пьянстве российском по всем заграницам оралиСотни лет наши недруги, подлою брызжа слюной,Оттого, что мы это им тысячу раз ПОЗВОЛЯЛИИ в угоду им сами глумились подчас над собой.А они ещё крепче на шее у родины вислиИ, хитря, подымали отчаянный хохот и лай,Дескать, русский — дурак, дескать, нет в нём ни чувства, ни мысли,И по сути своей он пьянчуга и вечный лентяй.И, кидая хулу и надменные взгляды косые,А в поклепы влагая едва ли не душу свою,Не признались нигде, что великих сынов у России,Может, всемеро больше, чем в их заграничном раю.Впрочем, что там чужие! Свои же в усердии зверском(А всех злее, как правило, ранит ведь свой человек)Обвинили народ свой едва ль не в запойстве вселенскомИ издали указ, о каком не слыхали вовек!И летели приказы, как мрачно-суровые всадники,Видно, грозная сила была тем приказам дана,И рубили, рубили повсюду в стране виноградники,И губились безжалостно лучшие марки вина…Что ответишь и скажешь всем этим премудрым законщикам,Что, шагая назад, уверяли, что мчатся вперёд,И которым практически было плевать на народИ на то, что мильоны в карманы летят к самогонщикам.Но народ в лицемерье всегда разбирается тонко.Он не слушал запретов и быть в дураках не желал.Он острил и бранился, он с вызовом пил самогонкуИ в хвостах бесконечных когда-то за водкой стоял.Унижали народ. До чего же его унижали!То лишали всех прав в деспотично-свинцовые дни,То о серости пьяной на всех перекрёстках кричали,То лишали товаров, то слова и хлеба лишали,То считали едва ли не быдлу тупому сродни.А народ всё живёт, продолжая шутить и трудиться,Он устало чихает от споров идей и систем,Иногда он молчит, иногда обозлённо бранитсяИ на митинги ходит порой неизвестно зачем.Но когда-то он всё же расправит усталые плечиИ сурово посмотрит на всё, что творится кругом.И на все униженья и лживо-крикливые речиГрохнет по столу грозно тяжёлым своим кулаком.И рассыплются вдребезги злобные, мелкие страсти,Улыбнётся народ: «Мы вовеки бессмертны, страна!»И без ханжества в праздник действительной правды и счастьяВыпьет полную чашу горящего солнцем вина!1990 г.

ПАДАЕТ СНЕГ

Падает снег, падает снег —Тысячи белых ежат…А по дороге идёт человек,И губы его дрожат.Мороз под шагами хрустит, как соль,Лицо человека — обида и боль,В зрачках два чёрных тревожных флажкаВыбросила тоска.Измена? Мечты ли разбитой звон?Друг ли с подлой душой?Знает об этом только онДа кто-то ещё другой.Случись катастрофа, пожар, беда —Звонки тишину встревожат.У нас милиция есть всегдаИ «Скорая помощь» тоже.А если просто: падает снегИ тормоза не визжат,А если просто идёт человекИ губы его дрожат?А если в глазах у него тоска —Два горьких чёрных флажка?Какие звонки и сигналы есть,Чтоб подали людям весть?!И разве тут может в расчёт идтиКакой-то там этикет,Удобно иль нет к нему подойти,Знаком ты с ним или нет?Падает снег, падает снег,По стёклам шуршит узорным.А сквозь метель идёт человек,И снег ему кажется чёрным…И если встретишь его в пути,Пусть вздрогнет в душе звонок,Рванись к нему сквозь людской поток.Останови! Подойди!1964 г.

ЛЮБОВЬ И ТРУСОСТЬ

Почему так нередко любовь непрочна?Несхожесть характеров? Чья-то узость?Причин всех нельзя перечислить точно,Но главное всё же, пожалуй, трусость.Да, да, не раздор, не отсутствие страсти,А именно трусость — первопричина.Она-то и есть та самая мина,Что чаще всего подрывает счастье.Неправда, что будто мы сами пороюНе ведаем качеств своей души.Зачем нам лукавить перед собою,В основе мы знаем и то и другое,Когда мы плохи и когда хороши.Пока человек потрясений не знает,Не важно — хороший или плохой,Он в жизни обычно себе разрешаетБыть тем, кто и есть он. Самим собой.Но час наступил — человек влюбляетсяНет, нет, на отказ не пойдёт он никак.Он счастлив. Он страстно хочет понравиться.Вот тут-то, заметьте, и появляетсяТрусость — двуличный и тихий враг.Волнуясь, боясь за исход любвиИ словно стараясь принарядиться,Он спрятать свои недостатки стремится,Она — стушевать недостатки свои.Чтоб, нравясь быть самыми лучшими, первыми,Чтоб как-то «подкрасить» характер свой,Скупые на время становятся щедрыми,Неверные — сразу ужасно верными.А лгуньи за правду стоят горой.Стремясь, чтобы ярче зажглась звезда,Влюблённые словно на цыпочки всталиИ вроде красивей и лучше стали.«Ты любишь?» — «Конечно!»«А ты меня?» — «Да!»И всё. Теперь они муж и жена.А дальше всё так, как случиться и должно:Ну сколько на цыпочках выдержать можно?!Вот тут и ломается тишина…Теперь, когда стали семейными дни,Нет смысла играть в какие-то прятки.И лезут, как черти, на свет недостатки,Ну где только, право, и были они?Эх, если б любить, ничего не скрывая,Всю жизнь оставаясь самим собой,Тогда б не пришлось говорить с тоской:«А я и не думал, что ты такая!»«А я и не знала, что ты такой!»И может, чтоб счастье пришло сполна,Не надо душу двоить свою.Ведь храбрость, пожалуй, в любви нужнаНе меньше, чем в космосе или в бою!1967 г.

ДВАДЦАТЫЙ ВЕК

Ревёт в турбинах мощь былинных рек,Ракеты, кванты, электромышленье…Вокруг меня гудит двадцатый век,В груди моей стучит его биенье.И если я понадоблюсь потомКому-то вдруг на миг или навеки,Меня ищите не в каком ином,А пусть в нелёгком, пусть в пороховом,Но именно в моём двадцатом веке.Ведь он, мой век, и радио открыл,И в космос взмыл быстрее ураганов,Кино придумал, атом расщепилИ засветил глаза телеэкранов.Он видел и свободу и лишенья,Свалил фашизм в пожаре грозовом,И верю я, что всё-таки о нёмПотомки наши вспомнят с уваженьем.За этот век, за то, чтоб день егоВсё ярче и добрее разгорался,Я не жалел на свете ничегоИ даже перед смертью не сгибался!И, горячо шагая по планете,Я полон дружбы к веку моему.Ведь как-никак назначено ему,Вот именно, и больше никому,Второе завершить тысячелетье.Имеет в жизни каждый человекИ адрес свой, и временные даты.Даны судьбой и мне координаты:«СССР. Москва. Двадцатый век».И мне иного адреса не надо.Не знаю, как и много ль я свершил?Но ели я хоть что-то заслужил,То вот чего б я пожелал в награду:Я честно жил всегда на белом свете,Так разреши, судьба, мне дошагатьДо новогодней смены двух столетий,Да что столетий — двух тысячелетий,И тот рассвет торжественный обнять!Я представляю, как всё это будет:Салют в пять солнц, как огненный венец.Пять миллионов грохнувших орудийИ пять мильярдов вспыхнувших сердец!Судьба моя, пускай дороги круты,Не обрывай досрочно этот путь.Позволь мне ветра звёздного глотнутьИ чрез границу руку протянутьИз века в век хотя бы на минуту!И в тишине услышать самомуГрядущей эры поступь на рассвете,И стиснуть руку дружески ему —Весёлому потомку моему,Что будет жить в ином тысячелетье.А если всё же мне не сужденоШагнуть на эту сказочную кромку,Ну что ж, я песней постучусь в окно.Пусть эти строки будут всё равноМоим рукопожатием потомку!1976 г.

ТРУСИХА

Шар луны под звёздным абажуромОзарял уснувший городок.Шли, смеясь, по набережной хмуройПарень со спортивною фигуройИ девчонка — хрупкий стебелёк.Видно, распалясь от разговора,Парень между прочим рассказал,Как однажды в бурю ради спораОн морской залив переплывал,Как боролся с дьявольским теченьем,Как швыряла молнии гроза.И она смотрела с восхищеньемВ смелые горячие глаза…А потом, вздохнув, сказала тихо:— Я бы там от страха умерла.Знаешь, я ужасная трусиха,Ни за что б в грозу не поплыла!Парень улыбнулся снисходительно,Притянул девчонку не спешаИ сказал: — Ты просто восхитительна,Ах ты, воробьиная душа!Подбородок пальцем ей приподнялИ поцеловал. Качался мост,Ветер пел… И для неё сегодняМир был сплошь из музыки и звёзд!Так в ночи по набережной хмуройШли вдвоём сквозь спящий городокПарень со спортивною фигуройИ девчонка — хрупкий стебелёк.А когда, пройдя полоску света,В тень акаций дремлющих вошли,Два плечистых тёмных силуэтаВыросли вдруг как из-под земли.Первый хрипло буркнул: — Стоп, цыпленки!Путь закрыт, и никаких гвоздей!Кольца, серьги, часики, деньжонки —Всё, что есть, на бочку, и живей!А второй, пуская дым в усы,Наблюдал, как, от волненья бурый,Парень со спортивною фигуройСтал, спеша, отстёгивать часы.И, довольный, видимо, успехом,Рыжеусый хмыкнул: — Эй, коза!Что надулась?! — И берет со смехомНатянул девчонке на глаза.Дальше было всё как взрыв гранаты:Девушка беретик сорвалаИ словами: — Мразь! Фашист проклятый!-Как огнём, детину обожгла.— Наглостью пугаешь? Врёшь, подонок!Ты же враг! Ты жизнь людскую пьёшь!-Голос рвётся, яростен и звонок:— Нож в кармане? Мне плевать на нож!За убийство «стенка» ожидает.Ну а коль от раны упаду,То запомни: выживу, узнаю!Где б ты ни был — всё равно найду!И глаза в глаза взглянула твёрдо.Тот смешался: — Ладно… Тише, гром…-А второй промямлил: — Ну их к чёрту! —И фигуры скрылись за углом.Лунный диск, на млечную дорогуВыбравшись, шагал наискосокИ смотрел задумчиво и строгоСверху вниз на спящий городок,Где без слов по набережной хмуройШли, чуть слышно гравием шурша,Парень со спортивною фигуройИ девчонка — «слабая натура»,«Трус» и «воробьиная душа».1963 г.