— Чудно, великолепно, дорогой мой, — сказал он. — Очаровательно!

В кабинете в одной из наиболее оживленных групп шел перед ужином политический разговор. В нем участвовали Василий Степанович, молодой либеральный член Думы князь Горенский и два «представителя магистратуры», как мысленно выражался дон Педро. Прихлебывая коньяк из большой рюмки, дон Педро сообщал разные новости. В этом салоне, в который он попал с трудом, дон Педро одновременно наслаждался всем: и коньяком, и своими новостями, и собеседниками, в особенности же тем, что он был правее князя и в споре с ним выражал государственно-охранительные начала.

— Это уж начало конца… Нет, право, таких людей надо сажать в сумасшедший дом, — сказал возмущенно князь, имея в виду министра, о разных действиях которого рассказывал дон Педро.

— Disons [16] : надо бы уволить в отставку с мундиром и пенсией, — сказал Фомин.

— Можно и без пенсии.

— В такое время, подумайте, в такое время! — укоризненно сказал дон Педро. — Когда все живые силы страны должны всемерно приложиться к делу обороны. Эти люди ведут прямехонько к революции!

— И славу Богу! Не вечно же Федосьевым править Россией. Моя формула: чем хуже, тем лучше, — сказал Горенский.

— Да, но подождем конца войны. Во время войны не устраивают революций.

— Ах, разве война когда-нибудь кончится, полноте!

— Война кончится тогда, когда социалистам воюющих стран будет дана возможность собраться на международную конференцию, — сказал убежденно Василий Степанович, который в кабинете за серьезным политическим разговором чувствовал себя много свободнее, чем с дамами в гостиной.

— Что же они сделают? Объявят ничью?

— Да уж там видно будет.

— Ну, с сотворения мира войны вничью не бывало. Неужто, однако, князь, можно защищать сухановщину? — осведомился дон Педро, с особенной любовью произнося слово «князь».

— Позвольте, при чем здесь сухановщина. Я не пораженец.

— К тому же сухановщина весьма неопределенное понятие, Ленин излагает те же, в сущности, мысли гораздо последовательнее, — заметил Василий Степанович.

— Кто это Ленин? — спросил представитель магистратуры.

— Ленин — эмигрант, глава так называемого большевистского и пораженческого течения в российской социал-демократии, — снисходительно пояснил Василий Степанович. — Как-никак выдающийся человек.

— Его настоящая фамилия Богданов, правда? — спросил дон Педро.

— Нет, Богданов другой. Фамилия Ленина, кажется, Ульянов.

— Ах да, Ульянов… Не скрою от вас, князь, — сказал дон Педро, — я к пораженчеству и ко всей этой сухановщине вообще отношусь довольно отрицательно.

— А к милюковщине как относитесь? Положительно?

— Вы хорошо знаете, Василий Степанович, что я значительно левее Павла Николаевича, — несколько обиженно сказал дон Педро. — Но не в этом дело.

— Война до полной победы? Дарданеллы?.. Слышали!

— Ах, где же ее взять, полную победу? — заметил со вздохом дон Педро. Он хотел рассказать о том, что Гинденбург готовит прорыв двенадцатью дивизиями. Но его прервал Фомин.

— Позвольте, наши доблестные союзники уже взяли дом паромщика, — сказал он.

Кто-то засмеялся. К разговаривавшим подошел хозяин. Его лицо так и сияло.

— Ну, что? — сказал он восторженно. — Ведь это гений! Другого слова нет!..

— Шаляпин? — переспросил дон Педро. — Да, мировая величина… Удивительно, что он согласился спеть: он больше не поет в частных домах.

— Уж и приготовили вы гостям сюрприз!

— Помилуйте, это для меня первого был полный сюрприз! Я в мыслях не имел просить его петь. Разве можно просить об этом Шаляпина!

— Это все равно что попросить человека подарить вам три тысячи рублей.

— Вот именно, — сказал, смеясь Кременецкий. — Нет, он сам пожелал, видно, нашло… Спел и уехал! Даже не уехал, а отбыл — о королях надо говорить «отбыл».

— Однако отчего он поет такие заигранные вещи? — спросил Горенский. — «Два гренадера», «Заклинание цветов»… Ведь это банальщина! Не хватало только «Спите, орлы боевые»!.. И почему «Фауста» петь по-итальянски?

— Vous âtes difficile, prince [17] , — сказал Фомин. — Мне французы говорили, что они «Марсельезу» стали понимать лишь тогда, когда услышали, как Шаляпин поет «Два гренадера»…

— Да, мороз по коже дерет от его «Марсельезы»… Вы, видно, не очень любите музыку, князь, — сказал Кременецкий и отошел к другой группе. У камина, заставленного бутылками, Яценко разговаривал с Никоновым. Григорий Иванович выпил и был еще веселее обыкновенного. Около них в глубоком кресле сидел Браун. Здесь же, при отце, находился и Витя.