«Надо быть настороже! — про себя решил мужчина. — Сцена со слезами в третьем акте. Кто поймается на удочку, тому несдобровать». Он скрестил руки.

Не слыша от него ни звука, она кротко поднялась и, поправляя прическу, заговорила:

— Я просто зло подшутила над тобой. Поверь мне. — Тон был какой-то уж очень многозначительный, он насторожился. — Будь у меня настоящий яд, я все равно ни за что не позволила бы себе принять его здесь. Знакомая актриса найдена мертвой у тебя на ковре: это могло бы всерьез повредить тебе. Прости! — Ирония в голосе, а взгляд, манящий исподтишка. Он еще больше нахмурился. Она собралась уходить.

— Это нигде бы не доставило мне удовольствия, дорогая моя. Ни на моем ковре, ни в любом другом месте, — успел он сказать, когда она была уже в дверях.

— Охотно верю, — проговорила она, совсем уже не скрывая иронии, иронии высокодраматической. — Но все-таки я не знаю, удастся ли тебе избежать полицейского протокола.

И она исчезла, а он остался один с ее угрозой, связанный по рукам и ногам, во власти ее угрозы.

Когда она пришла домой, уже стемнело, но она различила сидящего на диване брата, который ждал ее. Он сидел, сгорбившись, склонясь лбом на руки, и ничего не слышал, совсем как в те времена, когда он сосредоточенно вникал в тот пресловутый договор. Вдруг он поднялся и произнес: — Отдай мне яд!

— У меня нет никакого яда, — ответила сестра.

— Ты хотела только запугать его? Говори правду!

Сестра, ничуть не удивившись:

— Тебе я могу сказать. Мне хотелось бы иметь яд, но и мужество в придачу к нему.

Он усадил ее на диван.

— Дитя мое, бойся согрешить перед господом. На основании непреложных данных могу тебя уверить, что любовь к богу абсолютно равнозначна любви к самому себе. Глупо было бы нам кончать с собой: бог и жизнь с готовностью берут на себя всю ответственность в этом вопросе.

Но он чувствовал, что рука ее безучастно лежит у него в руке. Он весь затрясся; она повернулась к нему, стараясь в темноте встретиться с ним взглядом. Крупные слезы тяжело выкатились у него из глаз. Голос был придушен, речь бессвязна:

— Кто же мы такие? Избитые истины ничему не помогут! Мы не настолько молоды, чтобы дурачить себя отжившими бреднями. Послушай: я буду рассказывать тебе сказки, как, помнишь, когда-то о красных туфельках.

Ее рука перестала быть безучастной. Она с дрожью прильнула к его руке.

— Ты будешь счастлива по-прежнему, — горячо прошептал брат.

— Я больше ничего не хочу. Верь мне, я рада, что все кончилось, — тоже шепотом ответила сестра и после паузы: — А кто она, эта женщина?

Он облегченно вздохнул; жизнь снова завладела ею!

Повернувшись к освещенному окну, вперив глаза в пустоту, слушала она его описание Беллоны Кнак.

И с надменной улыбкой:

— Пожалуй, мне в самом деле нечего волноваться.

Брат с готовностью:

— Брак по расчету, в полном смысле слова. Ручаюсь тебе, он будет глубоко несчастен. — А про себя: «Не вполне. Ты примешь его и в роли чужого супруга».

— Он тебе не написал? Не послал извещения? — спросила она, как будто совсем равнодушно; но едва у нее в руках очутилось письмо, как она бросилась зажигать свет, склонилась у стола над листком бумаги, фиксируя его застывшим взглядом, впитывая всем существом.

— Ты нынче не играешь? — окликнул ее брат. И вспомнил. — В это время обычно является Куршмид.

— Куршмид не показывается, — сказала она как во сне.

— Давно?

— Не помню. Он всегда был здесь. И вдруг его не стало. Ах, да, — с того вечера, как я ему сказала, что Мангольф помолвлен.

— С того самого вечера?

— Он еще погремел посудой на кухне, а потом исчез, словно провалился.

— Ты не видала его лица?

— Его лица? Почему?

— Я разыщу его, — сказал Терра и ушел, не медля ни минуты. В театре он узнал адрес актера. Оказалось, тот съехал неизвестно куда. По слухам, выехал даже из города, — может быть, в провинцию, на гастроли? Терра отыскал агентов, которые могли дать какие-нибудь сведения, но и это ни к чему не привело.

В назначенный час он явился к Мангольфу. Мангольф взволнованно бросился ему навстречу, но подавил вопрос, который чуть не вырвался у него, и от усилия воли даже побледнел. Но тут же постарался сгладить свой порыв светской беспечностью. Лишь когда друг напомнил: «Урожденная Кнак ждет», — лицо его омрачилось.

— Прошу тебя, помоги мне соблюсти декорум, — сказал он официальным тоном. — Впрочем, госпожу фон Толлебен я люблю. «В довершение всего, он даже влюбился в ту, что воплощает для него успех!»

— Что делает Леа? — неожиданно спросил он на улице и сбился при этом с шага.

— Она великолепно настроена и желает тебе счастья, за недостатком времени через меня, — весело, тоном человека, понятия не имеющего о всяких сложных взаимоотношениях, ответил Терра и с удовольствием констатировал, что друг побледнел больше прежнего.