Мангольф залился безумным смехом.

— Святая Елена — да с величайшим восторгом! Ведь там все уже позади — и поражения и победы. Там мое честолюбие будет томить меня только как видение прошлого, там я едва вспомню и сейчас же забуду о своих разочарованиях, там оставит меня страшное чувство вечно подавляемого порыва, словно внезапная слабость перед падением в бездну, хотя на самом деле ничего еще не произошло. Действовать — вот что мучительно.

— Отрекись! Ведь ты так стремишься ко сну и отречению!

— Нет!

— Ты ведь страдаешь.

— Я готов на любую жертву.

— Ты духовно выше всех, кто загораживает тебе путь. Ты благороднее их. Ты не можешь принести в жертву свою мысль. Один бог знает, как мы жаждем власти. Но чтобы я не посмел коснуться мыслью их царства, их мощи только ради того, чтобы делить с ними власть?

— Я буду делить с ними власть, нисколько не заблуждаясь насчет ее сущности, и, познав ее сущность, постигну, что такова жизнь. Тот день будет решающим, когда я смогу словно заново народиться на свет и действовать так, как будто я ничего не постиг. Тогда я окажусь достойным великих свершений.

— Великие свершения, на которые ты рассчитываешь, — Терра возвысил голос, — могут означать лишь распад или крушение государства, которое способно использовать свои лучшие силы, только доведя их до отупения и подлости.

Мангольф тоже более резким тоном:

— Общество, в котором ты, именно ты, не встречаешь поддержки, представляется тебе близким к падению. Ты один и падешь.

Терра, исподлобья, со злым торжеством:

— С тобою вместе — в урочный час. Если твое государство, которое создало тебя по своему подобию, вполне счастливо, почему же сам ты несчастный человек? Почему как раз тогда, когда тебе улыбаются успех, почет и власть, перед тобой открывается жизнь, полная смертной тоски, какой не соблазнишь и бездомного пса? И все же ты убоишься смерти. Так не живут в счастливых государствах.

— Лично для себя я уверовал в бессмертие, — сказал Мангольф с вызовом.

— Поговорим спокойнее! Я открою тебе, что произошло вчера в кабинете у Ланна. Я пытался настроить министра против смертной казни.

— Глупец!

— Каждый по-своему отвоевывает у смерти ее владения. Ты — вечность, лично для себя. Я — несколько лет жизни для других. В такую форму у меня выливается жажда власти. Поддержи меня у твоего начальства!

Мангольф вышел из-за прикрытия, в этом вопросе не могло быть никаких недомолвок.

— Мне искренно жаль, что ты, хотя бы во имя нашей дружбы, не постеснялся показать себя таким отпетым идеалистом. Произведенное тобой впечатление невольно отразится и на мне.

— Могу тебя успокоить: у его сиятельства нет никаких иллюзий на твой счет.

— Ты навредил мне, я так и знал!

— А если я в тебе все-таки нуждаюсь? Ты ведь оказываешь повседневное воздействие. Граф Ланна, на свою беду, не способен твердо противостоять чужому влиянию.

— Это будет причиной его падения.

Когда они шли обратно по мостику, Терра сказал:

— Обидно, а я бы с радостью предложил тебе компенсацию. — Пауза. — Я многому мог бы помешать.

Мангольф молчал, мысленно перебирая все те же вопросы: «Помешать тому, что он сам затеял? Но чему именно? Даже Леа, как угроза, отступает на задний план перед Толлебеном. Или это две угрозы, связанные между собой? — Он громко сопел и упорно молчал. — Я не Губиц, чтобы обороняться от призраков, это просто шантаж».

— Мне очень больно, что мы пришли к этому, — заговорил он наконец. — Я воздержусь от резких слов, после того как мы провели вместе несколько хороших мгновений.

— Будем же пробавляться ими, — заключил Терра.

В буковой аллее Мангольф снова заговорил:

— Странно! Твои первые разочарования и испытания сделали тебя в личной жизни Диогеном и моральным нигилистом. Но для человечества ты упорно веришь в светлое будущее.

— Странно, — подхватил Терра. — Ты считаешь, что на земле существуют лишь горести и преступления, но для себя ждешь от жизни награды за презрение к ней и даже в смерти рассчитываешь преуспеть.

Перед домом они взглянули друг на друга. И оба одновременно сказали:

— Мы можем подать друг другу руку.

За завтраком уже сидели брат и сестра Ланна, оба в костюмах для верховой езды.

— Эрвин поедет со мной, — заявила графиня Алиса. — Господин Мангольф, разумеется, занят, ну, а господин Терра?

— С вашего любезного разрешения, я присоединяюсь, — очертя голову ответил Терра.

— Дороги ужасно грязные, — вспыхнув, заметила графиня, а ее брат подхватил:

— Да ведь у нас нет третьей лошади.

Терра пропустил это мимо ушей, а графиня Алиса предпочла засмеяться.