— Дьявольские мысли, Толлебен! Но я их уже разгадал. Они окружают меня со всех сторон! — Шипенье такое громкое, что в ушах звенело; напрасно Толлебен не отрывался от окна. Он стоял спиной, он подглядывал, он прислушивался. Для него Алиса и Терра все еще прогуливались по саду.

— Они окружают меня, — шипел Губиц, его дрожащий профиль высунулся и вновь отпрянул назад. — Я не прекращаю слежки, я десятилетиями принимаю свои меры. Я открыл их тайные ходы, я воздвиг перед ними неприступные скалы. Я работал, как циклоп, как крот. Больше не могу!

Тут он так подскочил, что полы черного сюртука, свисавшего с худых старческих ребер, взметнулись над креслом; седую страдальческую голову охватили скрюченные руки.

— Один мозг против целого мира! Вы слышите меня, Толлебен?

Но Толлебен был во власти собственного безумия.

— Я в самом центре всего, — шипел старик, сползая все ниже. — Противник охватывает меня концентрическими кругами. Сначала наши границы блокируются периферией, а дальше континентами и морями. Я, центр, не могу прорваться сквозь них. Воздуха! — Он вскочил.

В тени носового бугра глаза без ресниц померкли от бесцветных быстрых видений. Тех, что вошли и смотрели на него, он не видел. В сюртуке, гладко выбритый, с ровным пробором, и при этом словно впивается в воздух пророческими руками. «Припадок», — прошептала Алиса. «Состояние ухудшилось», — прошептал Терра.

— Дайте мне метательный снаряд, чтобы пробить их круги. Изобрети же его ты, действительный тайный! — хрипел действительный тайный советник. — Что ты видишь?

Он что-то увидел, что-то засветилось вокруг него, чего он, как ни старался, не мог охватить.

— Синее море! На нем белый корабль! Мой огнедышащий истукан с орлом на каске. Вы еще посмотрите! — И старик поднял окостенелую ногу, словно приготовился к танцу дервишей. — Он замер. — Пальба! — пронзительно зашипел он. — Толлебен, вы слышите пальбу?

Толлебен оставался глух; сгорбленный Губиц проковылял к нему и повернул его к себе лицом.

— Вы ничего не слышите в саду? — спросил Толлебен.

— Вы слышите пальбу? — спросил Губиц. — Я выпускаю мину, как же не быть пальбе?

Они глядели друг на друга, и один не понимал другого… Алиса кивнула Терра, и оба поспешно скрылись. Она тихо притворила за собой дверь.

— Вы поняли? — спросила она строго, даже взволнованно.

— Что я мог понять? Ведь это безумие.

— Мировая сенсация.

— Будь я проклят…

— Пожалуйста, без комедий! — сказала она нетерпеливо. — Мы узнали сейчас средство уладить дела в Марокко. Кто знает, что знаем мы, тот ведет бег.

— Что же, действуйте против своего отца! — сказал он кратко и ясно.

Она побледнела. Отсутствующий взгляд. Потом спросила:

— Вы действительно посоветовали ему вмешаться в марокканские дела?

— Во всяком случае, я был скромным свидетелем того, как он искал способ проявить себя. Искал чего-либо помпезного для императора и увлекательного для публики. Именно того, что изобрел сию минуту при нас этот канцелярский демон. Поспешите, графиня, перехватить этот план у князя.

Тут он увидел слезы у нее на глазах. Не успел он опомниться, как она уже выбежала из подъезда. Он — за ней. Издали показался Ланна. Дочь устремилась к нему и подойдя вплотную:

— Ни слова, папа, немедленно к императору. Пусть император едет в Марокко. Пойдем, я велю подать твой автомобиль. Поспеши, а то кто-нибудь опередит тебя.

— Значит, ты все-таки думаешь обо мне, мое дитя! — Отец взял дочь под руку. Терра скрылся за углом министерства иностранных дел. Он шел медленно, и все же голос Ланна едва долетал к нему. — Я ценю, что ты говоришь это мне, а не своему мужу. За это я обещаю вам Министерский пост. Если я, будем надеяться, выйду из этого дела с упроченным положением, господину фон Толлебену обеспечено место статс-секретаря.

— Только бы ты стал князем, папа!

— Не плачь, моя любимая! Тебя ввели в соблазн, это со всеми нами бывало. Честолюбие проникает во все человеческие отношения, даже и наши нам следует тщательно оберегать от него. Но нас оно не разлучит. Как! Ты против меня в союзе с глупостью? Это было бы тяжким грехом — не только против дочерней любви, но и против твоего честолюбия.

— Каким образом, папа? Ведь я могу им руководить!

— Ты так полагаешь? Многие думают, что можно подчинить себе глупость. Но она всегда оказывается сильнее. Это познание приобретено долголетним опытом. Верь твоему отцу, который черпает познания из опасностей. — Ее молчание, его сочный вздох; затем: — Игра не стоит свеч! Постоянная зависимость, щелчки и необходимость изо дня в день заново отстаивать мираж власти. Нам бы следовало уехать от всего; вместе — в Либвальде или в кругосветное путешествие… Но сперва устроить дело с Марокко! — Отходя и уже на расстоянии. — А это под силу только мне!