— Если Толлебен, как угроза, будет устранен, чего достигну я? — Вся гордыня Мангольфа прорвалась в этом вопросе.

Вдруг их машина остановилась. Хаотическая свалка людей и сельскохозяйственных орудий: столкнулись автомобиль и телега с навозом; подбежавшие крестьяне поддерживали возмущенного возницу, двое путешественников не могли сладить с орущей толпой. И так как на них надвигались громадные вымазанные в навозе вилы, они вскочили с ногами на сиденье, как были, в автомобильных очках и макинтошах и, размахивая руками, словно утопающие, отчаянными криками призывали своего шофера. Тот исчез. Критический момент! Наконец у одного из них зародилась счастливая мысль.

— Принц Генрих! — воскликнул он. — Мы расскажем принцу Генриху! Здесь вообще всем известная западня для автомобилей. Вы за это дорого заплатите. Наш председатель — принц Генрих!

Крестьяне опешили. Вряд ли они знали принца, но чем туманнее угроза, тем сильнее ее действие: вилы опустились. Автомобиль и телегу расцепили. Мангольф послал на помощь своего шофера; тогда появился и второй шофер. Путешественники сняли очки. Какая неожиданность! Доктор Мерзер, граф Гаунфест! Один с грязно-желтым, другой с нарумяненным лицом.

Завязалась беседа, задымили сигары, меж тем как укрощенные деньгами крестьяне с готовностью очищали автомобиль от навоза. Щелканье каблуков, рукопожатия; между удивленными шпалерами зрителей оба автомобиля разъехались в разные стороны.

— Видишь, — сказал Терра, — граф Гаунфест едет даже в Кнакштадт.

— Это дружба, — пояснил Мангольф.

— У племянника Кнака высокопоставленные увлечения, — продолжал Терра. — Сознаемся откровенно! Очевидно, наш брат что-нибудь да стоит, если уж кнаковский племянник заводит себе графов. У промышленности свои интересы. Нерушимое право судить о том, получает ли фирма выгоды от сердечных дел господина доктора Мерзера, принадлежит единственно господину тайному советнику Кнаку.

— Фон Кнаку, — подчеркнул Мангольф.

— Значит, все-таки добился? — Терра потер руки. — Большое, но, по моему скромному разумению, вполне заслуженное отличие за плодотворную деятельность. — Такая высокопарность выражений немедленно внушила Мангольфу недоверие.

— Ты недавно уже пел дифирамбы могуществу промышленной буржуазии.

— Ну, а как же! — ответил Терра; он говорил просто, без всякого задора. — Я безоружен перед явлениями, совершенными в своем роде. Кнакштадт — крепость с тысячью заводских труб, — так прежние города хвалились численностью своих церквей! Весь мозг большого государства, вся его воля сконцентрированы в Кнакштадте. Дымящая, грохочущая воля. Капитал служит только ей. Капитал, вложенный в военную промышленность, презирая моря и границы, устремляется из Кнакштадта к разным странам света. Встречаясь с другим таким же капиталом, который стремится из этих стран, он вступает с ним в дружеские отношения, несмотря на вражду государств…

— А ты можешь это доказать? — перебил его Мангольф.

Терра, отрезвляясь:

— Я юрисконсульт фирмы. Как настоящий юрист, я слепо защищаю ее интересы, поверь мне. Я живу всегда в Берлине, езжу в Кнакштадт только для доклада. — Снова загораясь: — Однако я должен быть лишен даже искры божественного разума, чтобы не видеть наиболее яркого проявления существующей действительности.

— Ты подразумеваешь Кнакштадт?

— Кнакштадт и его производство носят на себе божественную печать, они существуют единственно для себя.

Мангольф обиженно:

— Я полагал, что и военная промышленность — одно из орудий политики.

— Мы все орудия, но в чьих руках? — вымолвил Терра, и это прозвучало как-то слишком загадочно. Мангольф пожал плечами. Но недоверие осталось. Что Терра имел в виду? Что он успел узнать? И не угроза ли это? Предостеречь Кнака от этого воплощения неуловимой изворотливости: совершенно бесполезно. Мангольф задумался, в то время как Терра продолжал разглагольствовать невозмутимо и двусмысленно. Он говорил о демонической обыденности Кнака, о зловещем комизме, составляющем его сущность, которая наглядно воплотилась в образе доктора Мерзера.

Мангольфу стало жутко; он плотнее закутался в плед, стараясь отодвинуться от Терра. Кому он доверился! В чьих руках его жизнь! Мангольф безмолвно поник головой, горький страх опять овладел им. А Терра все возвышал голос, и мысли его парили все выше. Так они приехали в Берлин.

Мангольф решил показаться в министерстве иностранных дел.

— Сейчас полдень, — заявил Терра. — К двум часам дело будет улажено, я уведомлю тебя. — И он направился к женщине с той стороны.

— Что, мой сын еще не вернулся из школы? — спросил он. Ему сказали, что княгиня одевается, он решил подождать. Очень светлая комната в розовых и желтых тонах, полумрак мавританского кабинета упразднен. Вскоре она впустила его к себе. Она вертелась перед большим зеркалом, необычайно стройная в траурном наряде.

— Смею тебя уверить, что, по моему глубочайшему убеждению, лучшая твоя пора только начинается, — заверил ее Терра как обычно. — Ты с каждым днем приобретаешь все более девический облик.