–  Урон королевской службе?
– повторил хозяин.
– Славная смерть? Нет, капитан Борроуклиф, смерть мятежника не может быть славной. И, признаюсь, я не совсем понимаю, какой от этого урон королевской службе.

В голове офицера царила та счастливая путаница, когда трудно отыскать нужную мысль, но благодаря давней привычке к дисциплине он все же умел в минуту необходимости вернуться к действительности и поэтому тотчас ответил:

–  Урон в том, что пропадет ценный пример. Многих устрашало бы, если бы молодой человек был казнен, а не пал в бою.

–  Он утонул, сэр!

–  Ну, это почти все равно, что быть повешенным. Я упустил из виду это обстоятельство.

–  Однако совсем не достоверно, сэр, что замеченные гуртовщиком большой корабль и шхуна - те самые корабли, о которых вы говорите, - резким, гнусавым голосом возразил Диллон.
– Едва ли они осмелились так близко подойти к берегам, где постоянно крейсируют наши военные корабли.

–  Да, - заметил, зевая, капитан Борроуклиф, - он получил воспитание в войсках его величества и поэтому не мог быть иным. Но мне грустно, полковник Говард, что мятежники утонули. Теперь, вероятно, кончится и мое пребывание у вас, а я далек от того, чтобы отрицать, что ваше гостеприимство сделало этот дом весьма для меня приятным.

–  Я рад, сэр, что мне удалось хоть чем-нибудь отблагодарить вас за вашу любезность, - учтиво кланяясь, ответил хозяин.
– Но джентльменам, которые, как мы, живали и в лагерях, не пристало обмениваться комплиментами по поводу подобных пустяков. Другое дело - мой родственник Диллон, чьи мысли больше заняты комментариями Кока на Литтлтона, чем весельем за столом и солдатской жизнью; он мог бы счесть эти формальности столь же необходимыми, как и все мудреные слова, которыми полны его акты. Эх, Борроуклиф, дорогой мой друг, мы, кажется, уже поднимали тосты за всех членов королевской семьи - да благословит их господь!
– давайте же выпьем бокал в память бессмертного Вулфа!

–  Славное предложение, мой достойный хозяин! От такого не откажется ни один солдат, - ответил капитан и поднялся с места.
– Да благословит их всех господь, повторяю я за вами, и, если наша милостивая королева кончит столь же славно, как начала, у нас будет такая плеяда принцев, какой не может похвастаться за столом ни одна армия в Европе!

–  Да-да, эта мысль хоть немного утешает нас в дни ужасного мятежа моих земляков. Но я не буду более волновать себя неприятными воспоминаниями. Войска моего государя скоро смоют с дерзкой страны позорное пятно!

–  Нечего и сомневаться, - подтвердил Борроуклиф, мысли которого все еще оставались затуманенными искристой мадерой, созревшей под солнцем Каролины.
– Эти янки бегут от регулярных войск его величества, как грязная лондонская чернь при виде конной гвардии.

–  Извините меня, капитан Борроуклиф, - сказал хозяин сурово, выпрямляясь, - они могут быть введены в заблуждение, обмануты, преданы, но ваше сравнение несправедливо. Дайте им оружие, приучите их к дисциплине, и тогда каждая пядь отнятой у них земли, как она ни обширна, оросится кровью победителей.

–  О, я ни в коем случае не решился бы подвергать вас столь тяжкому испытанию, - возразил полковник, умиротворенный уступчивостью капитана.
– Я и так в неоплатном долгу перед вами, капитан Борроуклиф, за то, что вы столь охотно согласились защищать мой дом от этих пиратов и бунтарей, какими, к сожалению, стали мои сбитые с толку соотечественники.

–  Бывают обязанности и потруднее, а наград за них не ждут, мой почтенный хозяин, - ответил воин.
– На постое в деревне обычно очень скучно, да и вино всегда отвратительное. А в таком доме, как ваш, можно сказать, как сыр в масле катаешься. И все же у меня к вам есть претензии. Рад бы молчать, да не могу. Я обязан говорить, как человек и как солдат - иначе я обесчестил бы свой мундир.

–  Скажите, сэр, и причина вашего неудовольствия тотчас будет устранена, - ответил хозяин, несколько удивленный.

–  Вот мы трое, сэр, сидим здесь с утра до ночи, - продолжал офицер.
– Народ мы холостой, вкусно едим, славно пьем - все по вашей милости, но живем как откормленные отшельники, а в это самое время две прекраснейшие девицы изнывают от одиночества в двух шагах от нас, не слыша даже наших почтительных вздохов. Это упрек нам обоим, полковник Говард: вам - как старому солдату, и мне - как молодому. Что же касается нашего приятеля Кока с его комментариями на Литтлтона, то пусть он, знаток юридических ухищрений, сам защищает свое дело.

Полковник на миг нахмурил брови, а желтые щеки Диллона, который в продолжение всего разговора сидел в угрюмом молчании, казалось, еще побледнели. Но понемногу морщины на лбу полковника снова разгладились, а губы Диллона растянулись в иезуитской усмешке. Впрочем, капитан, всецело занятый вином, которое он прихлебывал маленькими глотками, словно желая по достоинству оценить каждую каплю, оставил ее без внимания.

–  Борроуклиф, - сказал полковник Говард, прерывая стеснительное молчание, - пожалуй, имел основание сделать такой намек…