— Поминают они, как же! — пробурчала женщина, — песни они горланят, вот что.

— Поем революционные песни, — сказал Белов, — про Ленина, про партию, про советскую родину. Леонид Ильич, — повернулся он к женщине, — правильно говорил на XXVI съезде нашей партии: «Песня, товарищи, надежный помощник и в радости, и в горе». Именно эти его слова нам хотелось бы вспомнить в этот траурный день, в день, когда весь народ объединяется в своем горе, несмотря на попытки наших врагов посеять раздор, внести разброд, — голос его звенел и взлетал до космических высот, — в наши ряды.

Сказав это, Белов со значением посмотрел на вызвавшую милицию гражданку.

— Черте что, — пробормотала она и заспешила вниз по лестнице.

— А стекло кто разбил? — спросил лейтенант.

— Тут волосатые какие-то приходили, — сказал Белов, — они и разбили. Полчаса уже как. Мы их прогнали, паскуд. Ты ж понимаешь, я со службы таких не терплю. Ты не волнуйся, командир. Если снова придут — мы с ними сами разберемся. И милиции не надо. Не посмотрю, что дембель — вломлю по-нашему, по-армейскому!

— Дембель, говоришь? — спросил второй мент.

— Ага, — ответил Белов, — две недели уже. — Он полез в нагрудный карман и достал сложенную вчетверо бумажку. — Вот копия приказа, смотри. Сам понимаешь, старых друзей встретил, как не выпить. Тем более что — день такой траурный.

И с этими словами Белов снова извлек из своего кармана бутылку — на этот раз уже полупустую — и протянул лейтенанту.

— Помянешь Генерального Секретаря, лейтенант?

— Да я на службе, — как-то нерешительно сказал тот.

— Возьми с собой, — сказал Белов, — как служба закончится — выпьешь, как все советские люди, за упокой души Леонида Ильича.

Когда шаги ментов стихли, Альперович шепотом сказал:

— Я всегда подозревал, что демократическое общество в России может быть построено только на взятках и кумовстве.

— Надо было еще водки взять, — сказал Белов, пряча в карман бумажку.

«Это же и есть третий лепесток», — вдруг пробило Женю. Она до сих пор не могла поверить, что все обошлось.

— А Брежнев в самом деле говорил… — начал Альперович.

— Понятия не имею, — сказал Володька, — Он что, проверять по книжке будет? — Он посмотрел на часы и добавил: — Поручик, похоже, так и не придет, так что пора уходить. Пойдем, Женька, я тебе одну вещь покажу, — и, взяв ее за руку, он повел Женю вверх по лестнице. Поднимаясь, она слышала, как Леня сказал Альперовичу:

— Ты представляешь, что бы было, если бы меня повязали с «Москвой-Петушками»?

Когда Женя встала, она неожиданно поняла, что изрядно пьяна. Голова кружилась, ноги подкашивались. Белову пришлось поддерживать ее, чтобы она не упала.

— Что ты мне покажешь? — спросила Женя, когда они поднялись на два лестничных пролета.

— Не знаю, — ответил Белов, — вот, скажем, окно.

Он легко поднял ее и посадил на широкий каменный подоконник, с которого открывался вид на питерского вида колодец.

— И что я буду здесь делать? — спросила Женя.

— А ты как думаешь? — сказал Белов, расстегивая пуговицу на ее блузке.

— Послушай, — прошептала Женя, — неужели ты хочешь делить меня с этим грязным подъездом?

— Ага, — ответил Белов и расстегнул еще одну пуговицу.

Она закрыла глаза и подставила губы для поцелуя.

Алена заплакала.

— Еще косячок? — заботливо спросил Горский.

— Это была моя идея, — сквозь слезы говорила девушка, — когда мы были в первом классе, я придумала это Семитронье… мы в него играли несколько лет… а потом я поняла, что у Милы это серьезно… что она уже не Мила, а Имельда — и я испугалась.

Антон погладил ее по плечу, но Алена раздраженно скинула его руку. Он чувствовал себя отвратительно: кто же мог знать, что его вопрос о королевстве, которое упомянул Шиповский, обернется неожиданной истерикой? Какой смысл разбираться во всем этом — Милу уже не вернуть, а лично ему было бы куда интересней узнать, что Горский думает про Женю, ее одноклассников и фальшивую марку кислоты.

Сегодня Алена пришла прямо с работы и была одета в униформу бизнес-вумен: строгие лодочки, светлые колготки, юбка чуть ниже колена, пиджак и светлая блузка. Теперь, когда ее косметика расплылась от слез, весь этот образ казался смазанным.

Раздался зуммер переговорного устройства, Горский, прокричав в микрофон «Олег, это ты?», открыл дверь. Антон поразился, какую бешеную деятельность развил Юлик за последние несколько часов.

Видимо, его трава не цепляет, — подумал он, — а если цепляет, то не так, как меня.