— Неужели ты считаешь меня мерзавцем, способным начать с того, чем у нас все тогда кончилось? Я не собираюсь подкладывать тебе такую свинью, Пэт. Ты прелестная молодая женщина. Через полгода отбоя не будет от молодых перспективных поклонников, добивающихся чести обеспечить тебе ту жизнь, какой ты заслуживаешь. А у меня все в прошлом. На последних выборах я едва не потерял свое кресло. И знаешь, что сказал мой соперник? Он заявил: «Пришло время для свежей крови. А у Сэма Кингсли она слишком застоялась. Давайте дадим ему отдохнуть — он так в этом нуждается».

— И ты ему поверил?

— Поверил, потому что это правда. Последние полтора года болезни Дженис вытянула из меня все. Я чувствую себя пустым и разбитым, мне трудно принимать решения по самым пустяковым вопросам. Даже выбор галстука стоит мне больших усилий. Но, слава Богу, одно решение я еще в состоянии принять: я не намерен снова вносить сумятицу в твою жизнь.

— А ты подумал, какой хаос вносишь в мою жизнь тем, что отказываешься в нее вернуться?

Они смотрели друг на друга, не скрывая печали.

— Я просто не могу позволить себе поверить в это, Пэт, — произнес он наконец и медленно пошел к машине.

Глория очень изменилась. Она стала укладывать волосы по утрам, купила себе новую, более нарядную одежду. А недавно даже купила сережки, сразу несколько пар. Прежде Артур никогда не замечал, чтобы ее интересовала бижутерия.

Теперь она отказывалась от бутербродов, которые он давал ей с собой на работу, говорила, что лучше где-нибудь пообедает.

— Одна?

— Нет, отец.

— С Опал?

— Не знаю. Какая разница? — в ее голосе прозвучала незнакомая нетерпеливая нотка.

Глория больше не хотела ничего слушать о его работе. Артур несколько раз пытался рассказать ей, как кашляет и задыхается старая миссис Гиллеспи даже с дыхательным аппаратом, как тяжко ей живется, ведь надежды на облегчение нет. Глория прежде с сочувствием слушала рассказы о его пациентах, соглашалась, когда он говорил, что лучше бы милосердные ангелы поскорее забирали таких больных на небо. Ее участие помогало Артуру выполнять его миссию.

Именно тревожные мысли о Глории лишили Артура обычной осторожности. Вручая Господу миссис Гиллеспи, он допустил ошибку. Артур полагал, что старушка спит, но, когда он выдернул из розетки вилку дыхательного аппарата и склонился над ней в молитве, миссис Гиллеспи открыла глаза. Она поняла, что он делает. Ее подбородок задрожал, и она прошептала: «Пожалуйста, о пожалуйста... Пресвятая Дева, помоги мне...» Артур наблюдал, как выражение ужаса на ее лице сменилось смертной мукой, потом глаза стали пустыми и остекленели.

А миссис Харник видела, как он выходил из комнаты миссис Гиллеспи.

Обнаружила бездыханную миссис Гиллеспи сестра Шиэн. Она почему-то не приняла смерть старой женщины за волю Божию — напротив, настояла, чтобы дыхательный аппарат проверили и убедились, что он работает нормально. Позднее Артур видел ее с миссис Харник. Та была очень возбуждена и, разговаривая с сестрой, то и дело показывала на палату миссис Гиллеспи.

Все в клинике любили Артура, за исключением сестры Шиэн. Она всегда придиралась к нему, одергивала, обвиняла в том, что он превышает свои полномочия.

«У нас есть штатные священники, — то и дело выговаривала она Артуру. — Утешать людей — не ваша обязанность».

Если бы Артур заранее выяснил, что в тот день дежурит сестра Шиэн, он бы и близко не подошел к миссис Гиллеспи. Но его одолевала тревога из-за программы о сенаторе Дженнингс, и он просто не был в состоянии все обдумать спокойно.

Четыре раза он предупредил Патрицию Треймор, чтобы та отказалась от работы над программой.

Пятого предупреждения не будет.

Пэт не спалось. Целый час она беспокойно металась по кровати, потом сдалась и потянулась за книгой. Но мозг решительно отказывался воспринимать биографию Черчилля, которую она заблаговременно приготовила в качестве снотворного средства.

В час ночи Пэт опять закрыла глаза. В три часа она спустилась вниз подогреть молока. Девушка оставила свет в прихожей включенным, но все равно на лестнице было темно, и ей пришлось ухватиться за перила в том месте, где ступеньки поворачивали.

Она часто сидела на этой ступеньке, откуда ее не было видно из прихожей, и наблюдала, как собираются гости. У нее была голубая ночная рубашка в цветочек. Она надела ее и в ту ночь...