Ему не нравилось, когда его ругали: его лицо побагровело, а сатанинские брови приподнялись, когда он отчеканил:

– Послушай-ка, грязная жидовская морда, если бы я не был заинтересован в том, чтобы ты помог мне в этой истории, уж я бы постарался описать тебя как мерзкого труса.

Я выскочил из-за стола прежде, чем он успел договорить. Я схватил его за лацканы пиджака, выволок из своей комнаты, из приемной и вытолкал в коридор. Там он налетел на перегородку нелегального абортария, чуть не разбив стекло.

– Я бы мог поколотить тебя, - заявил Пеглер, сидя на корточках, выдувая с шумом воздух и как бык раздувая ноздри.

– Я бы мог убить тебя, - ответил ему я.

Он решил, что этого довольно. В конце концов, я был тем самым парнем, который не один раз направлял на него свой пистолет. Я тоже тяжело дышал, и было похоже, что я вновь это сделаю. Я так и поступил.

Пеглер поднялся, выпрямился и, не говоря ни слова, ушел.

Тем же вечером в коктейль-баре Барни мы с моим приятелем экс-боксером сидели в кабинете. Я сказал:

– Я никогда не чувствовал себя евреем. Никогда с тех пор, как я был ребенком.

Похоже, Барни ничуть не удивился моему рассказу о Пеглере.

– Вокруг много всего подобного, - промолвил он, пожав плечами.

Я понял, что он имеет в виду.

– Только не заводись, Барни. Не заводись. Он не завелся. Но, кажется, впервые я понял его и его рассуждения. Я понял, что с нашим миром происходит что-то очень плохое. Он становится даже хуже, чем чикагская мафия.

Однако именно в этот момент мафия была не лучше всего мира.

Потому что внезапно перед нашим кабинетом возник Литл Нью-Йорк-Кампанья. Его маленькие холодные глаза на безмятежном лице смотрели прямо на меня.

И не произнеся ни слова, одним взглядом он передал мне, что некто в номере отеля "Бисмарк" хочет меня видеть.

12

У Нитти не было офиса в Лупе. Он занимался бизнесом в ресторанах и отелях, чаще всего в "Бисмарке", расположенном на углу улиц Ла Селль и Рандольф, как раз напротив Сити-Холла. Я уже встречался с Нитти раньше - в этом самом номере, который назывался президентским, как гласила золотая табличка на двери. Номер был расположен в конце коридора на седьмом этаже, слева от лифта. В вестибюле этого отеля я и стоял лицом к лицу с Луисом Кампанья.

Мы пришли сюда пешком от коктейль-бара. Падал тихий снег. Воскресная ночь в Лупе, в этом самом месте, была на удивление спокойной. Здесь было тихо, как в церкви. Мое сердце бешено колотилось.

И сердце не успокаивалось, хотя я обычно ценил в нем то, что оно было очень спокойным. Кампанья и двух слов не проронил за весь путь; даже ни одного слова не произнес. Но он глаз с меня не спускал, лишь изредка мигая. Он смотрел на меня своими темными холодными глазами, а я размышлял, насколько опасным было мое положение.

Если опасность была велика, то не убьют ли меня прямо здесь, на пустынной улочке? А может, Нитти просто хотел сначала потолковать со мной? Он послал Кампанья за мной - точно так же, как прежде посылал его ко мне с сообщением, хотя он обычно занимался другими делами и не был ни телохранителем, ни исполнителем. И все же Фрэнк послал его, а не какого-нибудь лакея. Что это означало?

Дверь отворилась, и Джонни Паттон, одетый в серое модное пальто с темным меховым воротником, вышел, улыбаясь и говоря:

– Как всегда, все прекрасно. Фрэнк.

В руке, затянутой в перчатку, он держал черную фетровую шляпу.

Что Паттон - мальчик-мэр Бернхема, деловой партнер Эдди О'Хары по Спортивному клубу - здесь делал? И почему Нитти допустил, чтобы я его видел?

Паттон надел шляпу и молча ушел, не узнавая меня, или притворяясь, что не узнает.

Кампанья указал пальцем на дверь, которую Паттон оставил открытой.

Это означало, что я должен войти.

В номере не было телохранителей, во всяком случае, в гостиной, куда я вошел. Это была все та же белая комната, отделанная позолотой, какой я ее помнил. В спальне, которая находилась справа от меня, была приоткрыта дверь. Там горел свет, и кто-то в ней был. Может, телохранитель, или женщина, или кто-то еще - не знаю. И я, черт возьми, не спросил.

Сам Нитти сидел на белом диване перед стеклянным кофейным столиком, на котором лежали несколько стопок бухгалтерских книг. Он пролистал одну из них и стал читать эту огромную книгу, будто это был последний модный роман. На нем были коричневый шелковый халат, черные брюки и коричневые тапочки. На одежде не было монограмм. Рядом с книгами стоял на треть отпитый стакан с молоком, который позвякивал, когда стол покачивался.

С тех пор как я его видел в последний раз, он пожелтел и постарел, но выглядел хорошо. Усов, которые он носил прежде, уже давно не было. Он был чисто выбрит, но его волевое, почти красивое лицо с довольно грубыми чертами было во многих местах порезано бритвой, особенно на подбородке. Его волосы стали длиннее. Он зачесывал их назад, и они не были так прилизаны, как раньше. Часть волос была зачесана с одного бока на другой. Может, он сам стриг себе волосы: я слышал, другие парикмахеры его не устраивали. "Другие" - потому что он сам начинал парикмахером (он нашел свою самую первую работу в Чикаго в той самой парикмахерской, где он повстречался с Джейком-парикмахером". Именно Джейк помог Фрэнку состряпать ложное обвинение против Роджера Тауи, но это уже другая история). И еще перед тем как