– Что я имею в виду, – пояснил он, кладя значок на мраморную столешницу, – вы присоединитесь к одному из моих отрядов по борьбе с бандитами. Знаете, у нас ведь приближается Всемирная выставка, и я должен сдержать свои обещания. И я свои обещания выполню, Нейт! Могу я вас называть Нейтом?

– Конечно, – заверил я, кивнув. Сермэк хлебнул пива и продолжил:

– С беззаконием мне не по пути, Нейт. Я обещал Чикаго, что выгоню этих гангстеров из города, и, черт меня побери, я собираюсь это сделать. Я не позволю им играть в их грязные игры на Выставке.

Я кивнул.

– Вчерашний день – пример того, что нам нужно делать в отношении этих бандитов. Вы – так же, как и сержанты Миллер и Лэнг и еще кое-кто из моих помощников – будете приведены к присяге как облеченный правами коронера [10] , так что сможете в любой момент отправиться в графство Кук, чтобы арестовать этих гангстеров.

– Ваша Честь, – возразил я, – вчера я кого-то подстрелил. Но не собираюсь больше делать что-нибудь подобное.

Он поднялся, лицо его побагровело. И тут он взорвался.

– Это война! Это, черт возьми, война! Вы это понимаете?! Я даю вам редкую возможность, за которую любой другой коп в городе отдал бы одно яйцо, а вы... Вы!

Скривившись, он прижал ладонь к животу.

– Извините, – сказал он и вышел.

Я снова услышал Поля Уайтмана, но уже приглушенно. Миллер, стоя у окна и вглядываясь в парк Гранта, заметил:

– Лучше слушай мэра.

Я не проронил ни слова.

Снова зашумела вода, и вернулся уже не такой бодрый Сермэк. Ему было чуть за пятьдесят, но сейчас он показался мне стариком.

Мэр сел.

– Я кое-что обещал во время предвыборной кампании. Сказал, что спасу репутацию Чикаго. Сказал, что выкину гангстеров. Обещал городским «шишкам», что город станет безопасным к Всемирной выставке. К Выставке, которая восстановит достоинство Чикаго, его репутацию.

– Вы на самом деле думаете, что репутация Чикаго улучшится благодаря вчерашнему случаю? – спросил я. Казалось, на минуту он задумался.

– Мы показали им, на что способны.

– Однако многие другие назовут это просто «заметанием следов» после резни в день святого Валентина, вот так.

Он быстро глянул на меня: было похоже на то, что открылась печная заслонка и в лицо мне полыхнул жар.

– С чего бы это, черт побери?

– Очень просто, – объяснил я, стараясь отвлечь себя от мысли, что, кажется, свалял дурака. – Эти неистовые газетные заголовки только усугубляют кровавую репутацию города, и в не меньшей степени, чем те, кто нажимал на курок.

Он молитвенно сложил ладони.

– Ну что ж, вчерашний день прошел не совсем так, как задумывался, но предположим, что того молодого человека в окне не оказалось бы. Предположим, что в той комнате умер бы один только Фрэнк Нитти. Мы через прессу демонстрируем наши возможности тем же гангстерам, публике, правительству...

– Но при этом умер отнюдь не Фрэнк Нитти. Это прискорбно, не правда ли, Ваша Честь? Люди видят полицейский налет, несколько человек ранены, а крупная рыба ушла. Нитти выпал из обоймы, ладно, – только ведь он снова выплывает. Нитти выживет.

Сермэк кивнул, внезапно запутавшись.

– Да, – сказал он. – Боюсь, что вы правы... – Он помолчал, как бы опустив слово «к несчастью». – ...И хотя мир только стал бы чище без мистера Нитти, мы не убийцы, это прежде всего. Он ранил сержанта Лэнга, сержант ответил, вот чем все закончилось.

Я поглядел на Миллера. Казалось, он нас не слушает, а только вглядывается в темноту за окном.

– Мы не могли бы поговорить наедине. Ваша Честь? – спросил я.

Не оборачиваясь, Сермэк сказал:

– Сержант Миллер... вы и Мюлейни идите покурите в холле.

Миллер прошаркал мимо, не глядя на меня, за ним вышел Мюлейни, хотя, возможно, он последовал за своим огромного размера костюмом.

Когда дверь за ними закрылась, я спросил:

– Вы на самом деле не догадываетесь, что произошло вчера на Уэкер-Ла-Саль?

– Предлагаю рассказать вам, Нейт.

И я рассказал.

Он слушал с какой-то стеклянной, холодной улыбкой, а когда я закончил, сказал:

– Забавная история, Нейт. Вы можете найти десяток свидетелей любого происшествия или преступления и проклянете все на свете, потому что каждый из них выдаст собственную версию одного и того же дела. Это человеческая природа. Возьмем дело Лингла... – Здесь он помолчал и тут же широко заулыбался, как если бы сказал: «Вы помните дело Лингла, Нейт, ведь так?»