Две старушки соседки, сухенькая в белом платочке баба Дуся, и другая старуха, полная, в красной вязаной кофте, имя которой Оганян забыл, уже выползли на улицу дышать воздухом. Бабушки удобно устроились на лавочки в тени, под козырьком подъезда. Оганян вежливо поздоровался с соседками и даже спросил о самочувствии и здоровье.

– Спасибо, – ответила за двоих баба Дуся. – Какое уж в наши-то годы здоровье. О душе пора думать.

Последняя фраза показалась Оганяну исполненной глубокого философского. Он заспешил к телефону-автомату. «Вот, я хоть и не дожил до старости, а о душе думать уже приходится», – размышлял на ходу Оганян. Телефон на углу, как ни странно, работал. Услышав длинный гудок, Оганян взглянул на наручные часы.

Четверть десятого, Субботин должен быть на месте. Он набрал номер, опустил жетон, в трубке что-то щелкнуло, и Рафик Исмаилович услышал приятный баритончик Субботина. Поздоровавшись, Оганян сменил интонацию, его голос сделался жалобным.

– Я из автомата звоню, не беспокойся. Ты в курсе моей беды?

– В курсе, – сказал Субботин.

– Меня хотят убить, мне нужна защита, – выпалил Оганян. – Мы ведь друзья. Мне нужна помощь.

– Я уже думал об этом. Пришлю к тебе своих ребят. Прямо сейчас. Они будут охранять тебя, сколько потребуется. Днем и ночью. Сегодня в шесть приезжай ко мне. Все обкашляем.

– Спасибо большое, – Оганян заговорил быстрее. – Я знаю, кто хочет меня, кто хочет нас всех кончить. Это Тарасов, это он. Больше некому.

– И ты поделился своими соображениями с милицией?

– Ни словом, ни намеком.

Оганян прижал свободную руку к сердцу.

– Ты что, видел Тарасова?

– Я его не видел. Я его в жизни никогда не видел.

– Тогда не пори ерунды, – голос Субботина стал злым. – Тарасов погиб больше года назад. Он плавает кверху брюхом в Онежском озере, вернее на дне лежит. Его давно сожрали рыбы. Жди, ребята подъедут.

Оганян хотел ещё что-то сказать, но в трубке уже пикали кроткие гудки отбоя. Он опустил трубку. Все складывается неплохо. Пока его будут охранять, глядишь, найдется этот сукин сын, что взорвал ресторан и замочил Зеленского и Осипова. Оганян не сомневался, что все эти дела наворотил один и тот же человек. Что ж, когда этого недоноска, наконец, схватят люди Субботина, он не выпросит себе легкой смерти. С него живого кожу спустят, ремни из неё нарежут, но и это ещё не конец.

Оганян закрыл за собой дверь телефонной будки и прогулочным шагом отправился к дому.

Представляя себе картину будущей расправы, он плотоядно улыбался. Разумеется, и сам Оганян примет участие в казни. Он заслужил это удовольствие, он пострадал, понес огромные убытки, сам чуть не погиб. Да, он заслужил это удовольствие. С каким наслаждением Оганян отделает ублюдка плеткой из сыромятной кожи, раздолбает молотком суставы пальцев.

А потом он возьмет в руки ножовку. Это будет тупая ножовка. О нет, Оганян не станет торопиться. Он плотно затянет резиновые жгуты на ногах этого гада ползучего, чтобы тот раньше времени не изошел кровью.

А жгуты лучше всего накладывать чуть выше колен, в том месте, где сужается толстая бедренная артерия. А дальше Оганян станет пилить. Неторопливо, с чувством. Пусть этот гад повертится, пусть увидит себя во все видах. Безногого, безрукого, кастрированного.

А потом, перед самой смертью, можно будет выдавить ему глаза. Потом он сдохнет. В страшных муках сдохнет. Оганян почувствовал, как градус настроения стал резко подниматься.

Он брел по тротуару и улыбался. Зайдя под козырек подъезда, он опять поздоровался с двумя старухами, сидевшими на лавочке.

– Уже здоровались, Рафик Исмаилович, – напомнила сухенькая баба Дуся и поправила на голове светлый платок.

– Здоровались уже, – подтвердила другая бабка в бордовой кофте.

– Ах, да, – Оганян, улыбаясь, схватился рукой за голову. – Разумеется, здоровались. И о самочувствии уже спрашивал.

Он вошел в подъезд, поднялся к лифту, но тут вспомнил, что не взял газету. За одной из дверей залаяла собака, мраморный дог, хозяина которого Оганян хорошо знал. Покопавшись в кармане, он вытащил ключи, снова спустился вниз к почтовому ящику. Выбрав из связки нужный ключ, сунул его в скважину, потянул на себя дверцу почтового ящика.

Оганян успел заметить, что к дверце почтового ящика перекреплен какой-то плоский продолговатый предмет, размером с небольшую коробку конфет. Он спросил себя, что делает на дверце его почтового ящика чужая коробка из-под конфет.

Это была последняя мысль Оганяна. Последняя, потому что коробка конфет взорвалась и не дала Оганяну додумать другие мысли.

Конфетная коробочка содержала взрывчатку, детонирующую при помощи проволочного расцепного устройства. В верхней части коробки находился ударник, напоминающий стержень от шариковой ручки, заостренный на конце. К основанию ударника была привязана тонкая проволочка, конец которой был закреплен на задней стенке почтового ящика.