Вовка испугался, заревел, кинулся к ней. Она прижала его к себе. От теплого вздрагивающего тела сына становилось легче. Маруся стонала, вытирая ладонью мокрые щеки сына, и думала, что два месяца назад Шура, подруга ее, похоронку на мужа получила, а у дяди Ваньки оба сына пропали, потом один письмо прислал, в окружении был, сейчас воюет.

Они вернулись в избу, сели за стол. Маруся ела, а слезы текли по ее щекам, падали на руки, на платье. Двадцать восемь коростелевских мужиков убито, дядя Ванька подсчитал. Сережа двадцать девятым будет. Не может этого быть!

Старуха лежала на кровати за печью, вспоминала, как работала в тот день на току, крутила барабан веялки без отдыха, нарочно бралась за тяжелую работу, чтобы забыться, успокоить горе, вспоминала, как, услышав частушку: "Пишет милый с фронта письма, в них вопросы новые: - Чем ты фронту помогаешь в эти дни суровые?", которую спела одна из девчонок, отдыхавших неподалеку на ворохе ржи, повисла на ручке веялки, забилась в истерике, а потом упала в обморок. Горе вышло наружу, стало известно всем...

Слезы стекали на подушку по глубоким морщинам на лице старухи. Она вспоминала, как той же осенью, когда она измученная пришла вечером с поля, где пахала на быках, в избу постучался Федор Панов, нынешний почтальон, а тогда он, вернувшись в деревню с перебитыми ногами, был бригадиром, вошел, сел на краешек табуретки и, пряча глаза и путаясь в словах, заговорил о совместной жизни. Жалко было смотреть, как он, когда-то лихой гармонист, горько улыбаясь, рассматривая носки своих фронтовых сапог, поднимался потом с табуретки, как, ссутулившись, переступал порог, выходя из избы.

Снова осмелился заговорить с ней Федор только после победы, когда все коростелевские мужики, которым суждено было вернуться, вернулись. Предлагал и потом, перед своей свадьбой, говорил: пусть только намекнет, все отменит, отметет. Предлагал и когда овдовел... Было это недавно, лет пять назад. Ждала ли она Сережу? Или людей смешить не хотелось, как объяснила Федору Ефимовичу? Кто знает? "Дождалася! Дождалася!" - думала старуха, не замечая слез. Вскоре она забылась, уснула.

Разбудил ее шум в избе. Она испуганно повернулась к двери и увидела Сережку, семнадцатилетнего внука. Вслед за ним, пригнувшись под притолокой, входил улыбающийся Володя с сумками, за ним, в сенях, виднелась Зина, сноха.

– Не ждали тут нас, видать!
– улыбался, шумно говорил Володя, поднимая сумки на скамейку.
– Заболела?

– Я и вправду не ждала, думала, завтра...
– засуетилась старуха. Умаялась, вздремнула...

Сноха обняла ее, поцеловала и сказала:

– Мы собирались завтра, а потом решили...

– Как вы добрались-то? Дорога-то плохая... Автобус не ходит!

– Добрались! На попутке, - ответил Володя.
– А ну, сынок, распаковывай баулы, доставай гостинцы! Будем бабушку угощать!

– Ой, вы с дороги, а у меня не приготовлено ничего... Счас я, счас!..

– Ничего, бабушка, у нас тут всего полно!
– Сережа расстегнул "молнию" сумки, вытащил сверток и бухнул на стол.
– А это что?
– взял он со стола письмо.

Старуха в суете встречи забыла о письме, увидев его в руке внучка, вскрикнула:

– Ой, Володя, Сережа нашелся!

Володя взглянул на сына и сказал недоуменно:

– А он и не пропадал...

– Сережа - отец твой!

– Нашелся?
– растерялся Володя.
– Как? Живой?
– Он схватил письмо, окинул его одним взглядом, крепко провел ладонью по лбу и начал читать вслух.

Старуха слушала, кивала, словно соглашалась с тем, о чем говорилось в письме, и вытирала концом платка мокрые щеки.

– А далеко это?
– спросила старуха, когда сын кончил читать.

Володя подумал, тихо ответил:

– За день доберемся...