– Я гляжу - хорошо устроились. Обстоятельно. А говорили - пустая заимка.

– Она и была пустая. Припасы-то не мои. В деревне закупил.

– А надолго сюда?

– Эк у нас неловко получается! Разговариваем вроде, а не познакомились. Зовут вас как?

– Вера я, Назарова. Из Снежинки. Вообще-то я из Ленинграда, но теперь вот в Снежинке. Бегала в Вихорево на почту, прихватила непогода.

– Это я понял. Меня зовут Саша. Лискин. Из Новосибирска. Ботаник.

– Ботаник?! А что ж вы здесь делаете в марте?

– Это разговор долгий. Вот, ешьте расколотку. Перчиком ее, перчиком! А если совсем коротко - я тут башмачками заниматься собираюсь.

– Золушкиными?

– Как раз нет, берите выше. Венериными.

– А... это такие...- И Вера, соединив пальцы, согнула кисть руки. Построенная ею фигура неожиданно верно напомнила причудливый цветок.

– Вот именно. Местные жители их сапожками называют.

– Кукушкиными...

– Точно. Это теперь цветок редкий, наша сибирская орхидея. Капризная особа, доложу я вам. А по этому ручейку растет. Я прошлой осенью лазал, искал. Есть смысл попробовать размножить, расселить. Ну и посадочный материал взять - клубни, семена. Готовлюсь вот к весне. И диссертацию пишу.

– Интересно как. Такой, простите, если не так скажу, здоровенный мужик - и вдруг цветочки! Хозяин хмыкнул:

– Видно птицу по полету... Геолог?

– Ага.

– Такая, можно сказать, хрупкая девушка - и вдруг камни!

– Квиты! А только я не хрупкая. Я битая, мытая, катанная, в трех щелоках вареная, тремя зимами беленая.

Поспел чай. Саша бросил в чайник малиновый лист, в избе запахло летом. Вера разомлела, ей тут нравилось. Рискнула и бруснику попробовать, захрустела непротаявшим ледком.

Посидели еще немного, поболтали. Потом хозяин кинул на лежанку тулупчик, подушку в розовой ситцевой наволочке, а себе развернул на лавке спальник. Задули лампу.

Вера разулась уже в темноте, расстегнула пряжки комбинезона. По ногам ощутимо дуло, даже в шерстяных носках стоять на полу было холодно. Она быстро взобралась на лежанку.

Это было невыразимо приятно - лежать на теплых кирпичах хорошо протопленной печи, вытянувшись всем телом, завернувшись в овчину, и слушать вой метели.

Саша еще возился у стола: он что-то забыл, вылезал из спальника, а лампу зажигать не стал - то ли гостью беспокоить не захотел, то ли лень было. Белое окно мерцало в темноте, видимо, Саше хватало этого ровного молочного света. Он чем-то звякал, что-то лилось... Вера пригляделась. Саша налил в глубокое, глиняное блюдце молоко, разбавил его кипятком из чайника. Потом поставил блюдце на пол, близко к подпечью. Вера удивилась: "Кошке, что ли? Вроде не видно было".

Наконец Саша улегся и скоро уснул.

Вера слишком устала и намерзлась, чтобы страдать по поводу ленинградских событий. Но обида все-таки была, хотя и прозвали Веру в институте "железным канцлером". Не очень-то она железная, вон и глаза на мокром месте. Вера плотно сжала веки, надеясь силой удержать слезы. Так в слезах и уснула.

И приснилась ей бабушка. А была она маленькая, сухонькая старушка, легкая на ногу, скорая на руку, острая на язык. Бабушка смотрела на Веру, подперев щеку крошечным кулачком, и приговаривала: "А и дитя ж ты мое горькое! Ягодка, сиротинушка... Кто ж тебя заслонит, оборонит, пожалеет!" А потом бабушка протянула руку и погладила Веру по щеке. И стало спокойно.

Сон прервался. Вера спала чутко, как любой привыкший к ночевкам в поле человек. Она сразу поняла: сон прервался потому, что... бабушкина рука легко касалась ее щеки. Маленькая, теплая, почти невесомая рука.

Вера расцепила ресницы. И не удержала мгновенной дрожи, хотя крикнуть ей даже в голову не пришло - не тот характер.

Прямо против ее лица светились зеленым фосфором огромные круглые глаза. Вера с ужасом уставилась в непроницаемые черные круги зрачков. Какое-то мгновение ее сознание балансировало на грани яви и обморока, и в это мгновение на щеке девушки замерла крошечная теплая ладошка. Потом ладошка исчезла, глаза метнулись и погасли. Послышался мягкий шлепок, словно на пол свалился кусок теста.

Вера резко села на лежанке, зашарила лихорадочно по карманам в поисках спичек. Нашла, торопливо чиркнула, осветила угол печи, пол... Ничего и никого.

Вера спустилась с лежанки, еще раз зажгла спичку. Ничего... Только блюдечко у подпечья пустое.

Она снова забралась под овчину. Сон не шел. Но не померещилось же ей, в самом деле? Она человек лесной, к ночным шорохам и звукам привычна. Но эти глаза... Разумные, осмысленные, даже мудрые... И прикосновение ласковой руки... Так мог бы гладить щеку ребенок, жалея плачущую тетю. А ведь она плакала, уснула со слезами. Кто же ее пожалел?