Не прошло и нескольких часов, как Максим, покончив со всеми формальностями, стоял перед развалинами бывшего банка с патентом на собственную слесарную мастерскую и даже с разрешением занять за особую плату полторы уцелевшие комнаты в разрушенном здании.

Он стоял и думал: "Ну вот, ты, Максим, уже и патент от немецкой управы имеешь. Да разве мог ты когда-нибудь подумать и разве взбрело б тебе в голову, что попадешь ты в мир капитализма и станешь хозяйчиком, хоть малюсеньким, а все ж таки собственником-предпринимателем... Смешно!"

Но смеяться Максиму вовсе не хотелось. Еще не обосновавшись и не открыв мастерской, он уже стал думать о клиентах. Первую неделю в своей мастерской он сидел очень мало. Дни напролет ковылял по местечку, опираясь на грушевую палку, искал, собирал и даже покупал всякий металлический лом - от сломанных ложек до ржавых часов.

Повсюду заглядывал, вмешивался в каждый разговор и так всем намозолил глаза, что к нему скоро привыкли и наконец перестали замечать, обращать на него внимание. А со временем у него появилось и прозвище - Хромой Максим.

Сам он никогда не разговаривал ни о войне, ни о немцах, ни о фронте. Интересовало его все "металлическое"

да еще цены на продукты и табак. Встряхивая и прикладывая к уху истертые луковицы старинных часов, мимоходом справлялся, не продаст ли кто сломанный велосипед.

Покупая и перепродавая зажигалки и сигареты, прислушивался к каждому слову, возобновлял старые и заводил новые знакомства. Выискивал настоящие связи, распознавал настоящих, надежных "клиентов".

А тем временем учился и выучился-таки из стреляных патронных гильз паять зажигалки, на которые тогда возник большой спрос.

Первый настоящий "клиент" зашел к Максиму сам, и совсем неожиданно. Он ничем, ну решительно ничем не походил на "настоящего", такого, каким пробовал себе его представить Максим.

Это был обыкновенный сельский паренек. Вошел в мастерскую не постучав, как это было здесь принято, и не поздоровался. Высокий, но еще по-мальчишески нескладный. Длинные, тонкие, уже разбитые работой руки торчат из коротких рукавоз линялой полосатой рубашки.

Парусиновые штаны в каких-то застарелых - так что ничем их не выведешь - пятнах. Когда-то зеленые, со сбитыми каблуками парусиновые туфли на босу ногу.

Длинный нос, большие серые глаза, пухлые губы, румянец во всю щеку и широкая, детская улыбка на губах.

Стоял, пристально, словно гипнотизируя, глядел на Максима, улыбался и, видимо, даже и не собирался хоть как-нибудь объяснять свой приход и вообще начать разговор. Максим подождал, но, так ничего и не дождазшись, начал первым:

– Ну, что скажешь, парень?

– А ничего, - даже расцвел от какого-то ему только одному понятного удовольствия тот.

– Так ничего и не скажешь?

– Да вот так-таки возьму и не скажу, - будто насмехаясь, отозвался тот ломким баском.

– Гм, ясно. Дело твое, конечно. Но ведь когда человек что-то делает, ну, например, к кому-нибудь заходит, то...

– А что, просто так уже и зайти к тебе нельзя?

– Нет, отчего же!
– Это бесцеремонное "ты" насторожило Максима.
– Кто ж говорит, что нельзя, но...

Он внимательнее взглянул на парня, который сверлил его веселым взглядом.

Парень будто хотел что-то сказать... Чудной какой-то.

Совсем незнакомый. Зашел, смотрит, усмехается... Может... Кто его знает... Война, бомбежки, небывалые потрясения...

Максиму стало не по себе. И это от парня не укрылось. Он ступил шаг от дверей и сказал, хитро прищурясь:

– Ни за что не узнаешь!

И на миг будто что-то знакомое мелькнуло в этом долговязом и... да нет же, совсем незнакомом парне. Максим еще подумал, попытался вспомнить.

– Нет, не узнаю.

– Ах-ха-ха!
– расхохотался парень, видимо обрадованный, что его так и не узнали.
– А Радиобога забыл, ха-ха!

– Ясно!
– облегченно воскликнул Максим.
– Ясно!

Леня Заброда!

Поднявшись, он подался навстречу парню. Но тот вдруг перестал смеяться и с какой-то деревянной церемонностью протянул ему большую красную руку.

– Здравствуйте, пане Зализный!

– Здравствуйте, пане Заброда!
– ответил Максим в тон парню, и оба громко, заливисто, совсем по-детски расхохотались.

– Ну и выгнало тебя, браток!
– с удивлением и удовольствием разглядывая Леню, сказал Максим.
– Как же тебя узнаешь?! А вот хворостину, которой мать тебя тогда отстегала, я как сейчас вижу и забыть не могу.