– Тебе плохо? Так давай я лучше врача...
– Иван встал.
– И зачем эти душераздирающие сцены?

– Во-во: плохо - и сразу: врача! Садись!
– тихо приказал старый Ехалов.
– Чуть что - врача. Душу свою бережешь. Не хочешь, значит, чтоб раздирали. А есть что раздирать-то? Э-э, да что теперь! Я, наверное, и виноват, что ты такой, не научил... Прости. Я и виноват.

– Ну, к чему опять?

– Молчи. Думаешь, я считаю - ты неудачник? Думаешь, не понимаю тебя? Философия твоя мне ясна: жить чтобы жить - дышать, смотреть... Мало этого, Ваня. И нельзя. Несчастный ты.

– Мне хорошо.

– Дождевому червяку тоже хорошо, думает - так и надо жить, как он живет. Сухарь ты, всякого чувства боишься, любой перемены боишься. Конечно, все вижу и ценю, как ты тут при мне в няньках, и в жизни у тебя, кроме кухни и старого гриба-папаши, ничего. Знаю и тебе благодарен. И спасибо... Ну, при мне ты вроде на месте, а вот помру и что тогда-то будешь делать? Для кого жить? Для чего? Ты ведь сейчас как думаешь: "А что я еще могу, у меня больной отец". Ну, а тогда ты что себе скажешь? Как оправдаешься?

Иван молчал.

– Может, это я слишком, - сказал Василий Иванович тихо, - и не мне бы, конечно, говорить, потому что верно: я бы без тебя... Факт, конечно. Но кто тебе еще скажет? А я привык всю жизнь говорить, что думаю. Ведь останешься один, сам себя спросишь - а кто я? Для чего живу? Для кого?.. Я...
– теперь старик говорил вроде сам с собой, - я вот для дела жил. Всю жизнь, с восемнадцати лет. Черт его знает, может, это и не правильно, может, я... эта... не гармоническая личность, теперь не так принято жить теперь и спорт там всякий, и путешествия, и развлечения... А я не жалею! Хорошо пожил. Да... Другие, бывает, для семьи своей живут. А что? Тоже дело.
– Василий Иванович вскинул голову.
– А ты-то? Катерину прогнал. А знаешь почему?

"Не знаю", - подумал Иван, но не сказал ни слова.

– Все понимаю! Слишком сильно тебя любила, вот что. Обременительно это, ответственность. Решения надо принимать, а как же? Эх ты... Прогнал. Ну и что?

Иван угрюмо рассматривал стену.

– Ну, ничего! Я тебе не дам. Не позволю гнить, - вдруг пообещал Ехалов.
– Не выйдет, Иван Васильевич, не допущу. Поминай потом отца лихом, мертвым, говорят, не больно. Лишь бы толк был. А уговорами тебя, видно, с места не сдвинешь.

Иван встал. Отец отвернулся, в тишине слышалось его сердитое сопение. Подождав еще, Иван вышел.

А через два дня Василия Ивановича не стало.

Похоронили Ехалова здесь же, в поселке, на деревенском кладбище, он сам так еще давно назначил. Похороны были очень торжественные: живые цветы, ордена, оркестр. Много пришло на кладбище жителей поселка, и многие плакали. Зинка из буфета, та прямо ревмя ревела, всех за полы хватала, рассказывала, как Василий Иванович в позапрошлом году спас ее от верной гибели, от тюрьмы, когда проворовался этот паразит, бывший директор чайной.

С кладбища возвращались пешком. День был солнечный, даже жаркий, случаются в середине весны такие дни, когда кажется - все, холода кончились и пришло лето, хотя всем хорошо известно: и в мае, и даже в начале июня бывают и заморозки, и дожди со снегом. Но сейчас, действительно, было жарко. Галкин устал, запыхался и сказал, что сядет на шоссе в автобус, до дому пешком ему не дойти. Нет, а вы идите, я прекрасно доберусь один, доберусь, не беспокойтесь... Правда, я уполномочен поговорить с вами со всеми, выполнить волю Василия Ивановича, но полагаю, сегодня не время.

– Что вы, Матвей Ильич? Какую волю?
– спросил Борис.

– Завещание. Незадолго до своей кончины ваш батюшка составил его со всей тщательностью. Оно хранится у меня, и я, как исполнитель, обязан ознакомить вас с последней волей покойного.

– Первый раз слышу, чти отец... какое-то завещание... Ваня, он тебе говорил что-нибудь?

– Нет, - Иван не поднял головы.

– Василий Иванович просил меня огласить текст завещания в присутствии _всех_ членов семьи, - отчетливо сказал Галкин и строго поглядел на заплаканную Наталью Степановну.

– Но я, вы же знаете... я сейчас в город должна...
– пробормотала она тихо и виновато, - там Васенька один.

– Мне это известно, и я вас понимаю. Кстати, Василий Иванович сам распорядился, чтобы оглашение его воли состоялось через десять дней после похорон.

– Мы обязательно приедем, - вздохнула Наташа.

Галкин кивнул и зашагал через дорогу к автобусной остановке, а они пошли дальше втроем - Борис с женой и Иван.

– Не могу идти домой, - вдруг сказал Борис, - не представляю себе наш дом - и без отца. Это его был дом, даже с виду на него похож.