Потребовалось почти десять минут, прежде чем он нашел неглубокую лужу в яме под куполообразным холмом. Быстро и ловко, как только позволяли израненные пальцы, Питт размотал свой коричневый шарф-пояс и воткнул булавку, удерживавшую его. Уложив один конец отреза шелка на колено, он наклонился и левой рукой натянул ткань как можно сильнее, а правой начал водить булавкой от головки до острия по шелку в одном направлении, создавая трение и намагничивая крошечный кусок металла.

Холод усилился, он заползал под промокшую от пота одежду; судорожные спазмы начали сотрясать тело. Булавка выскользнула из пальцев, и Питт провел несколько бесполезных минут, прощупывая мшистую поверхность, пока случайно не обнаружил маленькую серебряную стрелку; та на четверть дюйма вонзилась ему под ноготь.

Питт был почти благодарен за эту боль: значит, руки еще сохранили чувствительность. Он продолжал водить булавкой по ткани, стараясь больше не выпускать ее из рук.

Решив, что дальнейшее трение ничего не добавит, он потер булавку о лоб и нос, стараясь покрыть ее кожным салом. Потом вырвал из красного пиджака две нити и обвязал ими иглу. Самая трудная часть операции была еще впереди, поэтому Питт ненадолго расслабился и размял пальцы, как пианист, собирающийся сыграть вальс Шопена.

Чувствуя, что готов, он с величайшей осторожностью поднял две петли и медленно опустил булавку в спокойное маленькое озерцо. Затаив дыхание, Питт наблюдал, как пленка воды прогибается под тяжестью металла. Потом все так же осторожно отпустил петли; теперь булавка лежала сама, ее поддерживали сало и поверхностное натяжение.

Только ребенок в Рождество, глядя на груду игрушек, способен испытать такой восторг и такое ощущение чуда. Питт зачарованно смотрел, как маленькая булавка неторопливо описала полукруг и ее острие показало на магнитный север. Целых три минуты Питт сидел неподвижно, глядя на самодельный компас, в глубине души опасаясь, что, стоит ему моргнуть, булавка утонет и исчезнет.

— Посмотрим, как ваш проклятый компьютер справится с этим, — произнес Питт в пустоту.

Новичок тут же пустился бы бегом в направлении, указанном булавкой, руководствуясь ошибочным мнением, будто стрелка компаса указывает на истинный север. Питт знал, что единственное место, где стрелка компаса точно указывает на Северный полюс, — это небольшой участок в районе Великих озер между Соединенными Штатами и Канадой: по чистой случайности там магнитный и Северный полюса оказываются на одной линии. Опытный пилот, Питт также знал, что магнитный полюс находится где-то ниже острова Принца Уэльского над Гудзоновым заливом, примерно в тысяче миль под Северным полюсом и всего в нескольких сотнях миль севернее Исландии. Это означало, что стрелка отклоняется на несколько градусов к западу. Питт примерно подсчитал, что отклонение стрелки от норда составляет восемьдесят градусов, но теперь он по крайней мере был уверен, что север находится под прямым углом к головке иглы.

Питт осмотрелся, достал иглу примитивного компаса из воды и шагнул в туман. Но не прошел и ста ярдов, как ощутил вкус выступившей на губах крови: зубы в деснах шатались. Но хуже всего было то, что сильный удар Рондхейма в пах позволял двигаться только тяжело ступая и прихрамывая. Питт заставлял себя идти, упорно цепляясь за нить сознания. Поверхность грубая и неровная; Питт много раз спотыкался и падал, обхватив грудь руками в тщетной попытке уменьшить боль в сломанных ребрах.

Ему везло: примерно через полтора часа туман рассеялся и дал превратить в вехи множество горячих источников, мимо которых он проходил, уточняя направление с помощью иглы компаса. Теперь он видел ориентиры на севере и мог переходить от одного к другому в уверенности, что не заблудился.

Иногда он останавливался, проверял свое положение по компасу и начинал все сызнова.

Два часа превратились в три. Три часа — в четыре. Каждая минута — это частица бесконечных страданий от холода, жгучей боли, борьбы за контроль над сознанием. Время сливалось в вечность; Питт знал, что оно не кончится, пока он в последний раз не упадет на мягкую, влажную траву. Несмотря на всю свою решимость, он начал сомневаться, что проживет следующие несколько часов.

Шаг за шагом; этот бесконечный цикл все больше истощал силы Питта. В голове не оставалось места для других мыслей, кроме как о следующем ориентире, а когда Питт добирался до него, то сосредоточивал весь остаток энергии на следующем. Логика почти перестала существовать. Только уловив в глубине сознания идущий откуда-то неясный сигнал тревоги, он осознавал, что сбился с курса; тогда он останавливался и в серном бассейне, от которого поднимался пар, снова проверял направление по компасу.

Даже минувшие двенадцать часов казались Питту двенадцатью годами; тогда его рефлексы были обострены и готовы исполнять команды сознания; но когда он в очередной раз дрожащими пальцами опускал иглу на поверхность воды, руки подвели его: маленький компас ушел под поверхность и стал опускаться на дно глубокого, прозрачного бассейна. Питт успел бы поймать его, но несколько драгоценных секунд он просто сидел с отсутствующим видом, прежде чем начать устранять нежданное препятствие. Однако было уже поздно, слишком поздно, и теперь у него не было никакой надежды найти дорогу через пустынное исландское плато.

Опухшие глаза Питта почти полностью закрылись, ноги сводило от усталости, дыхание вырывалось с болезненными спазмами, но он с трудом поднялся и двинулся вперед, побуждаемый внутренней силой, о существовании которой и не подозревал. Следующие два часа он брел в пустоте, где существовал он один. Потом на середине подъема на небольшое восьмифутовое возвышение его тело отключило сознание, и Питт, как лопнувший воздушный шар, упал в нескольких дюймах от вершины.

Питт знал, что перешел порог физической чувствительности, шагнул к бесчувствию сумеречного сна. Но не окончательно. Тело его было мертво, боль исчезла, умерли все чувства, все человеческие переживания. Но он мог видеть, хотя вся панорама состояла из поросшей мхом земли в нескольких дюймах от глаз. И слышал: слух доносил рваные звуки, хотя никакого объяснения этому кашлю или хотя бы откуда он идет найти Питт не мог.

Неожиданно наступила тишина. Звук стих, остались только зеленые стебли, которые раскачивал ветерок. Что-то в пустыне, где он лежал, казалось необъяснимым.

Сверхчеловеческие, невероятные усилия потрачены зря, ответственность перед людьми, лежащими на дне ущелья, растворилась в пустоте. Питт ни о чем не думал, ничего не знал, не чувствовал, он отрекся от жизни и готов был умереть под холодным северным небом. Так легко сдаться и упасть в черную пропасть, откуда нет возврата. Но все-таки что-то в этой картине было неуместно, какая-то иллюзия разрушала концепцию смерти.