Кругом, греясь на солнце, лениво и грузно лежала архаическая тишина. До местной грунтовки было два километра по лесной, укатанной грузовиками просеке - пушистый пояс хвойного фильтра впитывал все звуки цивилизации. На полянах оркестры кузнечиков соревновались в исполнении гимнов солнцу и покою. А вдалеке педантичная кукушка определяла кому-то длину жизненного пути. Каждое "ку-ку" было подобно звуку косточки огромных счетов судьбы, перелетавшей с одной стороны на другую. Ку-ку - тук-тук!

Айвар помахал рукой и сказал:

– Завтра приеду. Отдыхайте.

Он показал на деревянный дом с потемневшей крышей, около которого коричневели две коровы:

– Банщик живет там.

– А ты?
– с бесплатной щедростью пригласил Дан.

– Я успею, - улыбнулся Айвар.
– Поеду клубнику собирать. Старики сами не справляются. Повезу в Ригу, а завтра с женой на рынок. Небольшой натуральный бизнес.

– Ну, смотри. Вообще, жаль, что уезжаешь, - неискренне сожалея, сказал Колька и поднял тяжелую сумку с провизией.

Микроавтобус лихо развернулся, и темно-зеленая плоть елового леса поглотила его.

...Обгоняя гримершу, Колька прошлепал босыми ногами по шатким мосткам, на мгновение замер на краю, оглянулся и, шутливо подпрыгивая, закричал:

– Ныряю!

Вера Богдановна только успела всплеснуть руками:

– Осторожнее!

Конечно, Вера Богдановна не откололась от родной группы. Любопытство одержало верх над стыдливостью. И сейчас, обалдев от колхозного пива, сухого пара и собственной полуобнаженности, она стояла на последней ступеньке лестнички, ведущей из парилки к мосткам, и блаженно вдыхала березовый воздух.

Распаренное до поросячьей розовости худое режиссерское тело отделилось от мяукнувших досок. В воздухе, как два снегиря, мелькнули пятки. Николай вытянул руки перед головой и погрузился в озеро. Однако под водой что-то произошло, и ноги его остались торчать над зеленовато-серой озерной гладью, как два перископа.

– Помогите!
– зажмурившись, Вера Богдановна села на ступеньку.

– Что?
– оглянулся Молчанов, отставляя стакан с пивом на широкий бортик террасы.

– Он... Торчит...
– обессиленно показывая в сторону озера, лепетала гримерша.

На крик выбежали остальные.

Жозефина, стирая капли пота с плеча, сердито сказала:

– Гибель "Титаника". Вечно с ним что-то приключится. Сущий болван.

С удивлением Марина посмотрела на нее и подумала: "Глупая, так дешево демонстрировать свою власть над мужчиной. Впрочем, пока молода, кажется все можно. Это потом начинаешь осторожничать".

Еще несколько секунд ноги торчали вертикально. Потом они исчезли под водой и тут же появилась - вся в озерной грязи и тине - голова Кольки.

– Водяной...
– захохотал снизу Свиркин, который обливался водой у берега.

Колька брел к берегу, плевался и икал, и эти звуки разносились над притихшим озером, как будто в камышах ухала выпь. Он погрузил голову в воду и стал ожесточенно отмываться.

– Грязевые ванны очень полезны, - не унималась Жозефина.

Колька еще раз икнул, тряхнул волосами, прилипшими, как водоросли, ко лбу и улыбнулся своей равнодушной улыбкой:

– Утоп! Ей-богу, утоп...

Он запрыгал на одной ноге, вытряхивая воду из уха.

– Что же вы, друзья-однополчане, не спасали своего режиссера? А кто вам фильм ставить будет?

– Таких режиссеров, как ты, пятак пара в базарный день, - как сердитый хорек, фыркнула Жозефина.

– Жозе, ты несправедлива. В твоих речах сквозит неудовлетворенность, - издевательски ответил Николай, работая на публику.

"Сейчас произойдет взрыв", - подумала Марина.

– Хам!
– крикнула Жозефина и попыталась облить его пивом из стакана Молчанова, но промахнулась.

– Послушайте, Николай Петрович, что это с вами произошло?
– Вера Богдановна как завороженная смотрела в его лицо.

Свиркин пристально всмотрелся в Бурова и заорал:

– Помолодел, черт! Лет на пятнадцать! Вот чудеса-а-а...

Теперь уже все заметили, что Николай в самом деле помолодел: исчезли опустившиеся углы рта, налились молодостью впалые подсушенные щеки, глаза смотрели юно и весело. И хитро. Словно он знал что-то, что еще было неведомо другим.

Все кинулись к нему, обступили и замерли - хотелось прикоснуться к нему, но какая-то жуть, вдруг запавшая всем в души, останавливала движение рук.