Рядом с нашим гаражом - садоводство. За бетонным забором пацаны играют в войну. Слышен голос: "Я буду запасной, если кого-нибудь убьют."

8 мая 1983г.

Вчера заезжал Барышев. Дал ему на рецензию первую редакцию рассказа "Булкин и Людочка". Пили кофе. Серега бросил пить, курить и начал бегать кроссы.

Говорит, что стал понимать смысл жизни. Жить надо проще и заниматься тем, к чему лежит душа. Совсем как я. Я намерен остаться на работе в гараже и писать. К этому у меня душа лежит. Еще как.

Сегодня позвонил Барышеву домой. Его нет. Может, сорвался в штопор? Если он в загуле потеряет мой рассказ, то вполне может успокоить примерно так: "Не горюй, Дмитрий, я тебе новый напишу. Еще лучше". Это в его стиле.

Накрапывал дождь. Шла женщина с поднятым вверх лицом. Казалось, что под просторным сарафаном она спрятала школьный глобус.

17 мая 1983 г. Дежурю в ОТХ.

Написал сегодня рассказик "Зеркало" и новеллу "Двое". Первый дался тяжеловато, писал с перерывами, а новелла - в один присест. Пока это, естественно, заготовки.

Час ночи. Тепло. Сижу у открытого окна. Вокруг нашего гаража набирающие силу рощицы. Цветет черемуха. Со всех сторон заливаются соловьи. Кажется, это они. Первый раз слышу столь явственно соловьев. Настоящий конкурс исполнителей.

Я шлифую рассказик "Зеркало" и новеллу "Двое".

Прогрохотала на Гатчиной весенняя гроза. В землю зло били короткие оранжевые молнии, лупил крупный дождь. Теперь чисто, свежо, птицы делятся впечатлениями.

На нашей лестнице живет старушка с плачущим голосом. Я не знаю, как ее зовут, и в какой квартире она обитает. Иногда ее подолгу не видно. Она глуховата и плохо видит.

Мы с ней здороваемся. Она долго приглядывается, и тогда я стою и жду, чтобы она меня узнала.

Вчера мы возвращались с гулянья, и она угостила Максима булочкой с марципаном.

– Милый ты мой, ешь, миленький, - вытягивала и кривила она мясистые губы. И чуть не плакала от ощущения своей старости и умилением детством Максима.
– Мне уже ничего не надо...

В глазах ее стояла горечь расставания с жизнью.

25 мая 1983г.

Вчера меня выгнали в отпуск.

Приехал на дежурство, а за столом сидит с кроссвордом рыжий Женька Сержантов. Я его знал по главной площадке. Учится на заочном в Автомобильном институте. Плотный, угловатый, работал в техотделе. "Теперь я соловьев буду по ночам слушать, - говорит мечтательно.
– Иди в бухгалтерию отпускные оформляй. Река в Африке, пять букв, не знаешь?" Если бы и знал, не сказал терпеть не могу кроссворды разгадывать. Но отпуску обрадовался. Я и забыл про него с этими комиссиями и судами. Я же в гараж по переводке оформлялся все правильно, отпуск мне давно положен.

26 мая 1983г.

Заезжал вчера Серега Барышев. Привез мой рассказ про Булкина и Людочку. Сказал, что плохой рассказ. Беспомощная вещь. А новелла "Двое" ему понравилась.

Барышев - прообраз главного героя моей повести - Крикушина. Но в таком виде, какой он есть в жизни, пускать на страницы повести его нельзя. Его надо "причесать" и слегка подлакировать. Иначе он к середине второй страницы напоит всех действующих лиц, сам упьется, все будут лежать влежку, и от них ничего, кроме похмельных стонов не услышишь. Так я Сереге и сказал. Он заржал радостно.

Читаю Вениамина Каверина - "Скандалист или вечера на Васильевском острове", 1928 года сочинение. Есть стилистически интересные места. Такое, например, пульсирующее начало: "Едва начался доклад, как все уже спали. Все!" Прозу Каверина, как и коньяк, надо потреблять маленькими глотками.

Каверин: "Он уже ходил по комнате и трогал вещи".

"Сущевский, беллетрист, байбак и пьяница, негромко бил в барабан, забытый музыкантами в артистической комнате Капеллы".

"Но он не растерялся, напротив того - действовал уверенно и, главное, с легкостью, с легкостью необычайной".

Хорошая ритмическая проза. Завидую.

Когда во время писательства я обнаруживаю, что начинаю замечать окружающие меня вещи - пепельницу, чашку с чаем, часы и т.п., то понимаю, что проку не будет, и встаю из-за стола.

28 мая 1983г.

Прочитал сборник 1967 года "Тетка Егориха", Константина Воробьева. Говорят, Воробьев умер. Жаль. Хороший сборник.

Там есть стихи Наума Коржавина о писательстве:

Ни трудом и не доблестью

Не дорос я до всех.

Я работал в той области,

Где успех - не успех.

Где тоскуют неделями,

Коль теряется нить,

Где труды от безделия

Нелегко отличить...

Ну куда же я сунулся?

Оглядеться пора!

Я в годах, а как в юности

Ни кола, ни двора...

В самую точку. Это и про меня тоже.

Старушка, увидев нас с Максимом, спросила: "Ты его из очага привел?" И стала рассказывать, как долго разыскивала по всем дворам свою скамейку, лавку, на которой обычно сидела. Три заявления писала. И наконец пионеры помогли - принесли. Но деньги - 2 рубля - не взяли. "Наверное, пионерам нельзя, что ли?.."