Стас тронулся в путь. Он вышел из леса ещё засветло, а вот до окраины города добрался только ближе к полуночи. Крался окольными путями, избегая оживлённых участков и автомобильных дорог, через овраги, горы, поля. В рваной одежде, исцарапанный, перепачканный грязью и окончательно выбившийся из остатков сил вошёл он в маленький дворик какого-то ветхого, деревянного двухэтажного дома. Дом оказался жилым, судя по узкой полоске света, выбивающейся из-под запертой изнутри двери единственного подъезда. Долбиться в неё и просить о помощи не имело смысла. Канули в Лету те добрые времена, когда голодный нищий вызывал сострадание, и его могли обогреть, накормить и дать ночлег. Сейчас, в лучшем случае вызовут милицию, в худшем - просто убьют, и никто искать не станет. Но идти больше нет сил, да и гораздо опаснее ночью появляться в городе в таком виде. Нужно дождаться утра...

Стас обошёл дом с другой стороны и наткнулся на ещё одну дверь, открытую, болтающуюся на одной петле. Заглянул в чёрный проём. В нос резко ударил смрад сырого подвала. Лучше в нём, чем на улице. В непроглядной тьме, на ощупь спустился вниз по довольно крутой лестнице. Шуршала под ногами бумага, с треском отскакивали от ног пластиковые бутылки, и всё внизу хлюпало и чавкало, словно не пол это был, а какой живой организм. По стене свернул в узкий коридорчик, прошёл по нему немного и резко остановился. Откуда-то справа доносилась человеческая речь. И подвал был обитаем. Стас пошёл на голоса и вскоре наткнулся на маленькую, плотно прикрытую дверцу, за которой кто-то и находился. Толкнул рукой, она со скрипом отворилась. В тесной, убогой клетушке, по стенам которой змеились трубы, освещённой керосиновой лампой, за перевернутым вверх дном деревянным ящиком прямо на цементном полу сидели четверо бомжей. Жалкие лохмотья, когда-то бывшие одеждой, лишь немного прикрывающие их грязные тела, спутавшиеся, свалявшиеся волосы, длинные ногти и совершенно пустые глаза придавали им сходства с древними пещерными людьми. Но говорили эти люди на вполне современном русском языке и кушали не мясо мамонта, а отбросы с человеческого стола. От запаха давно немытого человеческого тела, отходов человеческого организма, обитатели подвала не утруждали себя походами на дальняк - нужды справляли здесь же, и помоев, которые они аппетитно уплетали Громова вывернуло наизнанку. На рыгания обернулся самый старший на вид и самый длинноволосый мужик.

– Бомж?
– жуя беззубым ртом, вполне миролюбиво осведомился он.

– Что - то вроде этого, - проблевавшись, ответил Стас.

– Если бомж, значит свой, - констатировал патлатый.
– Проходи, присаживайся.

Громов вошёл и сел немного в сторонке от трапезничающих.

– Поди, жрать хочешь?
– сопереживающее уставился на него рыбьими глазами другой, на плечи которого была накинута проеденная молью и стоячая от грязи женская шаль. Не дожидаясь ответа, он пододвинул к новенькому консервную банку с желеобразной массой. Стаса вновь прополоскало.

– Значит, не голоден, - сделал он из этого вывод и, запустив в банку крючковатые пальцы, подцепил ими небольшое количество "хавки" и с наслаждением отправил в слюнявый рот.

– Не хочешь хавать, значит спать ложись, - распорядился патлатый.
– Завтра прикинем, кто ты есть такой. Новенькому выделили уголок под трубами у стены на куче ветоши. Спустя минуты три-четыре бомжи закончили ужин, погасили лампу и тоже улеглись. Комнатёнка наполнилась гортанным храпом, кашлем и другими звуками, сопровождающими крепкий человеческий сон.

В первоначальной полудрёме Стас думал о человек, к которому держал свой путь. Конечно же, это была его бывшая супруга Татьяна. Была ли у Стаса любовь к этому человеку? Была, но не любовь, а скорее юношеская влюблённость. Любовь, но особая, родилась потом, после появления на свет сынишки, которого Стас боготворил и по сей день, хотя обстоятельства не позволяли ему в последнее время видеться с ним вообще. Любовь к матери его ребёнка - вот это и есть его особое чувство к Татьяне. Оно и сейчас сохранилось. Если б не было этого чувства, не ушёл бы он из семьи... Он знал, кем станет, и подвергать риску этих людей не хотел, не имел права...

Постепенно дрёма переросла в глубокий сон. Стасу показалось, что проспал он не больше двух часов. Пробудился оттого, что кто-то больно тыкал его в бок. Это был патлатый.

– Э-э, братишка, вставать пора.

Громов резко сел и больно ударился головой об трубу.

– У, блин!
– схватился он за ушибленное место.

– Ничего, бывает, - усмехнулся патлатый.

Удар стряхнул остатки сна, и в голове, кажется, просветлело.

– Сколько сейчас времени?
– Громов завертел головой по сторонам, словно хотел найти мифические для этого жилища часы.

Патлатый задумчиво закатил глаза к потолку и предположил:

– Братья ещё не вернулись, значит часов восемь.

– Утра?

– Утра! Ха-ха!
– зашёлся булькающим смехом патлатый.
– Вечера. Долго ты спал.

– Понятно.
– Громов поднялся на ноги и шагнул к выходу.
– Ну, я пошёл.

– Иди, - разрешил патлатый.
– За ночлег заплатил. Вольному воля.

Стас вначале недоуменно взглянул на бомжа, потто неосознанно перевёл взгляд на своё тело и ужаснулся, увидев, чем заплатил за ночлег. Собственной одеждой. Он остался в одних трусах.

– А.... Как же я пойду?

– Да, - покачал головой патлатый.
– Точно замёрзнешь. Ну, да ладно. Одежонка у тебя вполне приличная была, но она, как ты уже понял, в наш общак отошла. Сейчас найду для тебя что-нибудь.

Бомж, кряхтя, приподнялся со своего места и принялся копаться в куче старого белья под собой. Наконец, вытащил оттуда в огромных дырах джемпер, такие же по состоянию брюки в широкую полоску и стоптанные калоши.

– Вот одень и иди. Уж не обессудь.

Стас и в мыслях не держал устраивать суды-разборки. С благодарностью даже надел свой новый костюм, попрощался и поспешил наружу. На улице снова было темно - вечер. Идти опасно, но выбора не было. Больше ночевать в бомжатнике желания не было.