В Маштаги он поехал на автобусе - подвернулся попутный. На мастера он тоже наткнулся сразу.

Солнце пекло сбоку, прямо в ухо. Мастер трусил рядом, смешно подпрыгивая и то и дело вытряхивая песок из белых от пыли башмаков. Мансур останавливался и ждал, когда мастер сможет опять продолжать путь. Давно не стриженные ногти на короткой широкой ступне мастера были толстые и почти квадратные, цвета темной роговой оправы очков Мансура.

Мансур думал о своих делах. Ему надо было обязательно успеть в город к двум часам. Брат собирался с друзьями в гости к Саттар-заде, который уже давно обещал ему одну из последних своих работ. Брат живописью не интересовался, и необходимо было поехать с ним, чтобы там, на месте, напомнить ему си обещании Саттар-заде. Сам он никогда не вспомнит, а второй такой возможности получить работу этого художника не будет.

Мать окапывала виноградник, когда они подошли.

– А, приехали, - сказала она не очень приветливо, критически осматривая мастера, видно, опять была не в настроении.

Отец лежал под дощатым навесом, читал книгу. У него была способность читать по многу раз одну и ту же книгу, если не было под рукой других. Этот невысокий худощавый человек, во всем беспрекословно подчинявшийся матери и забывший уже о тех временах, когда он хотя бы по самому пустяковому вопросу имел собственное мнение, в одном был несгибаем - его невозможно было заставить здесь работать. Единственно, что он делал, - это готовил обед и мыл посуду.

Мансур, устало охнув, опустился на одну из двух железных кроватей, стоявших под навесом; здесь, в тени навеса, он вдруг почувствовал, как утомил его переход под солнцем из Маштагов в Бильгя.

Мастер и мать уже влезли на крышу.

– Сперва положишь эти доски, - сердито объясняла мать, такая у нее была манера разговаривать с мастерами, - потом сверху толь, закрепишь его гвоздями, а потом уже покроешь цементом. Понял?

– Почему не понял, сестра? Что тут сложного, я не такие крыши делал.

– Не знаю, какие ты крыши делал раньше, но эту надо сделать хорошо.

– Сперва камень мелкий насыплю, потом уже раствор.

– - Правильно, - согласилась мать, - но смотри, не вздумай песок насыпать вместо камней. Я сама все проверю.

– Зачем песок?
– удивился он.

– Знаю я вас, - сказала мать и начала слезать с крыши.

Ни один мастер не выдерживал ее больше дня. Недели три назад Мансур, приехав к вечеру, увидел, как здоровенный Геокчаев, которого он сам привез из Маштагов, стоял за домом и, подняв руки к небу, просил: "Ай, аллах, избавь меня от этой женщины!"

– Ну, ладно, - сказал Мансур.
– Я, пожалуй, поеду.

– Куда?
– удивился отец; сквозь щель навеса на его лысый череп падал тонкий солнечный луч и отражался, как от хорошо полированной кости.

Они оба посмотрели в сторону дома. Мать подавала лезгину доски, а он, свесившись с крыши, подтягивал их наверх и складывал рядом с собой.

"Самая пора смыться", - подумал Мансур.

– Усейн-бала идет, - сообщил отец; при своей близорукости он был зорким человеком.
– Скандал будет.

– Почему?

– Молоток пропал.

Усейн-бала был сторожем всех окрестных дач.

– Салам-алейкум!
– крикнул он, дойдя до проволочной ограды.

Мать не ответила ему. Отец сделал вид, что не расслышал приветствия, и уткнулся опять в книгу.

– Алейкум-салам!
– крикнул в ответ Мансур.

Усейн-бала постоял у ограды и, не дождавшись приглашения, перелез через ограду. Дойдя до дома, он еще раз поздоровался. И отец вынужден был ответить ему. Мать молча продолжала подавать доски, она даже не взглянула на него.

– Садись, - Мансур подвинул ноги, чтобы Усейн-бала мог присесть на край кровати.

Отец, понимая, что вот-вот должен разразиться скандал, не отрывался от книги.

– Интересный сон я видел, - сказал ничего не подозревающий Усейн-бала, сплю я ночью дома один, и вдруг кто-то меня будит. Просыпаюсь, смотрю: Азраил (Азраил - ангел смерти). Трясет меня за плечо. "Вставай, говорит, хватит дрыхнуть, Усейн-бала, идем со мной, засиделся ты на этом свете". У меня душа в пятки ушла. Ну, думаю, все - пришел твой конец, Усейн-бала. Руки, ноги у меня отнялись, лежу, как труп. И вдруг, сам не знаю, откуда у меня сила взялась, как закричу: "Да здравствует Советская Армия!" Прямо Азраилу в лицо. Он как вскочит и - к двери, как пуля, вылетел, так торопился, что головой о притолоку ударился, сильный такой стук получился - дап!!! И я проснулся...

– ...И после этого он спокойно является сюда, рассаживается как ни в чем не бывало и всякие глупости болтает, - сказала мать отцу.

– Мама!
– укоризненно сказал Мансур.
– Хватит.

Но мать начала уже решительное наступление, перейдя на азербайджанский, она обвинила Усейн-балу в краже молотка и досок.

– А ну, поднимайся!
– вдруг закричала мать.
– Чтобы ноги твоей здесь не было, пока молоток и доски не вернешь!

– Напрасно ты меня обижаешь, Диляра-ханум, - сказал Усейн-бала, - я не брал твой молоток, пусть дети мои без куска хлеба останутся, если я знаю, кто его взял.