Если бы средства, ежегодно затрачиваемые на зимний травматизм, направить на борьбу с гололедицей, хватило бы не на одни ломы и лопаты...

Лежала и митинговала сама с собой. Тоже мне философ на вытяжении...

13

Наконец-то обход! Насторожилась, приготовилась. Сейчас расскажу им все: сама врач, пропустила доклад на конференции аллергологов. Расспрошу: какой перелом? Долго ли на вытяжении? Перспективы реабилитации?

Врачей было двое. Старшая - высокая, мощная блондинка, похожая на одну из моих кариатид (кажется, Солоху, а может быть, Артемиду). Та же величественная прямоносость. С нею, на вторых ролях, шел молодой, черноглазый, высокий - тот самый, который вчера: "Что я должен делать? Смеяться с вами или работать?"

"Ростислав Романович", - обращалась к нему кариатида. А он к ней: "Марта Владимировна". Запомнить имена-отчества (рефлекс). Врачей сопровождала сестра, не та, похожая на Любу, а другая, рыженькая, синеглазая. Хорошенькая. Особая матовая прозрачность лица. Как будто фонарем изнутри освещенность.

Шла торжественно-белая церемония обхода. Как я ее любила - там, у себя в больнице! Тихие, ровные голоса врачей. Надежда и ожидание на лицах больных. Праздник авторитета и доверия. Как охотно я играла свою роль каждое утро в этом спектакле!

Теперь я наблюдала церемонию обхода с другой стороны. Со стороны больного, который ждет, волнуется, готовит вопросы... Ощутила себя не вершителем судеб, а тем безликим, судьба которого вершится. Заурядной крупинкой в большом котле оптового врачевания.

Разумеется, врачи отнесутся ко мне с полным профессиональным вниманием, но... Не это мне было сейчас нужно! А что? Стыдно, но нужно было мне не профессиональное, а обычное человеческое милосердие. Доброта. Жалость.

И не буду я им говорить, что сама врач. Наверно, они это уже знают и вряд ли этому радуются. Я сама всегда недолюбливала пациенток-врачей с их терминологией, пытающихся вмешиваться в ход лечения, предлагать свои варианты... Куда приятнее пациент наивный, не читающий даже журнал "Здоровье"...

Белая процессия приблизилась, остановилась. Ростислав Романович кратко доложил историю болезни. Опять я услышала слова: "шейка", "открытый", "осколочный". От кариатиды-Солохи исходил каменный холод. Все приготовленные вопросы исчезли за ненадобностью. Спрашивай не спрашивай все одно. Между обходящей процессией и отдельным человеческим страданием преграда. Теперь я поняла, какая огромная разница: стоять по ту или по эту сторону преграды...

– Как вы себя чувствуете, Кира Петровна?
– спросила кариатида с улыбкой, почти не затронувшей губ. Конечно, заведующая отделением. Точно такие же вопросы (и тоже по имени-отчеству) задавала больным я сама на утреннем обходе.

– Боли. Сильные боли...

– При таком переломе боли в первые дни неизбежны. Придется потерпеть, милая.

Я словно бы слышала отраженные в каменном зеркале собственные слова.

– Больная просит укол, - сказала рыженькая, синеглазая. Видно, та, с челочкой, не забыла ей передать. Внимательный все же персонал.

– Ростислав Романович, выпишите укол, - сказала зав. отделением, назвав препарат и дозу. И вот уже процессия отошла к соседней кровати.

У этой врачи задержались подольше. В ногах у нее не было серого холма. Плоско, почти бестелесно лежала на ней сухонькая старушка с тонкими чертами лица, с редкими, седыми, коротко стриженными волосами.

– Ну, как дела, Дарья Ивановна?
– с неподдельным теплом спросила зав. отделением. Оказывается, у нее мог быть теплый голос...

– Дела - как сажа бела, - тихо, но внятно ответила Дарья Ивановна.

– Как ночь провели? Спали?

– Почитай, что и не спала. С думами своими разговаривала.

– Лучше бы спали, чем с думами разговаривать. Сон лучше всякого лекарства.

– Да откуда его взять? Укол не укол, таблетка не таблетка, не идет ко мне сон.

– Может быть, сильные боли?

– Нормальные. Я уж привыкла.

– Лежать-то удобно? Может, подушку повыше?

– Спасибо, не надо. Так-то лежать куда способней, чем на вытяжении. Только вот гипс. Чешется у меня под ним. Поюрзыкаю спиной - вроде легче. Мне бы спицу вязальную, я бы ею почесалась.

– Спицу нельзя. Спицей вы можете расковырять тело до язв.

– Нельзя так нельзя. Это я зря попросила.

– Увеличим дозу снотворного, будете спать.

– Нет уж, не надо, - ответила Дарья Ивановна, тихо и плоско растворяясь в подушке.
– Я после снотворного весь день как чумовая. А мне надо еще жизнь свою обдумать, так ли жила или зря время профукала.

Голос зав. отделением звучал мягко, но внушительно:

– Дарья Ивановна, гоните от себя эти мрачные мысли! Не о прошлом надо вам думать, а о будущем. Полежите, снимем гипс, начнете ходить... Ваш перелом - обычный, неосложненный. Сколько людей после таких переломов на ноги становились, возвращались в строй.

(Опять - мои слова в чужих устах. В каменных.)

– Спасибо вам. Марта Владимировна, - отвечала больная с усмешкой (ирония, что ли?).
– Строй-то у меня не больно солдатский. Мне бы до кухни доползти, и то ладно.