Юрий Дмитриевич обошел вокруг стола. Он чувствовал необычный прилив сил, в глазах был лихорадочный блеск, а лицу было жарко. Папа Исай прихлебывал из блюдечка прине-сенный Григорием Алексеевичем чай.

– Земля - земля и есть, - сказал он.
– Со всячинкой, с требухой... Ты спаси вон этакую, а не ту воображаемую кисельную планету, каковой просто нет... Ради этого Иисус на землю сошел...

– А вот тут-то вы и запутались, - как-то радостно, по-детски выкрикнул Юрий Дмитри-евич.
– Это важный момент... Это очень важный момент... Я хочу с Иисусом спорить... А чтоб поспорить, я должен его признать, хотя бы временно... Я о главном, о главной мысли спорить хочу... Возлюби врага своего... Непротивление злу насилием... На зло добром ответить... Согла-сен... Но только на зло утробное еще, нерожденное... Вот какое зло добра требует... Помните, у Достоевского мысль о том, что спасение всего мира не нужно, если оно куплено ценой гибели одного ребенка... В этой мысли высшее проявление человеческого гуманизма... Идеал, без которого жить нельзя... Именно идеал, который, материализуясь, исчезает либо даже в свою противоположность превращается... Итак, я повторить хочу: главное, в чем я не согласен с Иисусом, это в трактовке им лозунга "непротивление злу насилием" не как философского понятия, а как руководства к действию... "Возлюби врага своего" не сегодняшний лозунг, а идеал, к которому следует стремиться... Когда и врагов-то не будет... Когда человек человеку друг...

Юрий Дмитриевич замолчал. Он был так возбужден, что, едва усевшись на стул, сразу же вскочил, начал расстегивать ворот рубашки.

– То, что ты говорил, интересно, хоть и спорно, - сказал Григорий Алексеевич, - но ты успокойся, выпей чаю... Ты не спишь ночами, я слышу, как ты ходишь, когда просыпаюсь... Тебе надо бы отдохнуть... Ты обрушился здесь на лозунги, но лозунг есть мысль, оформившаяся в догму... Мысль же всякого человека конечна, имеет рождение и смерть, то есть догму, как всякое живое существо. Не оканчиваются догмой лишь мысли бесплодных мечтателей. Всякий прогресс есть движение от одной догмы к другой... Впрочем, давай пить чай...

Папа Исай между тем вздремнул, разморенный чаем и жарой. Он опустил голову на грудь, и портрет Толстого легонько постукивал о край стола. Юрий Дмитриевич подвинул к себе стакан чаю и зачерпнул варенья из вазочки, однако сразу же вскочил и, уронив варенье на скатерть, торопливо пошел в свою комнату. Зина не спала, сидела, по-детски подобрав под себя ступни, и смотрела на стену. Лицо ее несколько порозовело.

– Мне домой пора, - сказала Зина, - я неловко себя чувствую перед вами... Вы такой занятый человек... Вы на профессора похожи...

– Нет, я не профессор, - сказал Юрий Дмитриевич, - я врач, доктор... Я обязан был вам помочь...

– Вы верующий?
– спросила Зина.

И вдруг Юрий Дмитриевич понял, что сейчас, стоя перед этой наивной девушкой в дешеве-нькой кофточке, он должен уяснить для себя какие-то очень важные понятия. Причем наивность этой девушки не давала ему возможности воспользоваться своим опытом, ответить что-либо, солгать или легко сказать одну из кажущихся правд, не порывшись в своем нутре.

– Я верить хочу, - сказал он после нескольких минут молчания, - но Бога ведь нет, девчушка... Нет, дорогая ты моя... Потому что веками человек так жаждал его, так мечтал о нем, как можно жаждать и мечтать лишь о том, что никогда не существовало и существовать не может...

Он сказал это с такой страстью, с такой болью, что девушка посмотрела ему в лицо и вдруг поняла его и поверила ему.

– Нету, - сказала она как-то жалобно, по-птичьи вытянув шею, - и не может... Никогда не будет.
– Слезы лились у нее из глаз, пока она раздумывала, но это не были слезы протеста и вообще не был плач, больше не из-за чего было протестовать и не из-за чего плакать.

– Я пошутил, - испуганно сказал Юрий Дмитриевич, - я верующий... Я в церковь хожу...

Он приблизился к девушке, прикоснулся к ее волосам, и в этот момент она словно пришла в себя от шока, оттолкнула Юрия Дмитриевича, вскочила с искаженным ужасом лицом и ударила Юрия Дмитриевича кулачком в плечо, довольно больно по мускулу. Второй рукой она сбила его очки. Юрий Дмитриевич начал прикрывать лицо руками, невольно присел, сморщился, зацепив столик с вазой. Ваза грохнула, осколки заскользили по полу.

Григорий Алексеевич вбежал в комнату и несколько секунд оторопело стоял на пороге. Потом он кинулся к девушке, схватил ее за плечи и оттолкнул.

– Что?
– крикнул он удивленно и испуганно.
– Что здесь происходит... Что?..

– Это я виноват, - морщась, потирая ушибленное плечо и шаря на полу очки, сказал Юрий Дмитриевич, - я совершил безобразный поступок...

В комнату как-то бочком втиснулся заспанный старичок. Он сладко позевывал и крестил рот.

– Папа Исай, - с плачем сказала Зина и обняла его, - папа Исай, идемте отсюда... Быстрее идемте... Бежим быстрее...

– Да, вам пора, - торопливо говорил Григорий Алексеевич.
– Юрий, я на пару слов... Пойдем, пойдем на кухню... Он взял Юрия Дмитриевича за плечи и повел на кухню.

– Юрий, - сказал Григорий Алексеевич, - звонила Нина...

– Да, - сказал Юрий Дмитриевич, - и что же...

– Она хочет видеть тебя...

– Хорошо, - сказал Юрий Дмитриевич, - как-нибудь позже... Позже увидит... сейчас я спешу... Надо проводить...

– Они уже ушли, - сказал Григорий Алексеевич, - зачем тебе эти юродивые... Это не просто верующая, это фанатичка... Тебе не кажется, что всё это может иметь неприятный резонанс?.. Ты человек, уважаемый в обществе... Печатаешь статьи в медицинских журналах...

– Ах, оставь, - сказал Юрий Дмитриевич, с беспокойством поглядывая через плечо Григория Алексеевича на дверь, - при чем тут медицинский журнал... Ты ведь видишь, я спешу, я занят... у меня гости...

– Юрий, - сказал Григорий Алексеевич, - ты болен... И я обязан... как твой друг... как человек, который любит тебя... и Нину... Я не пущу тебя... и немедленно звоню Буху...

– Я не позволю себя опекать, - крикнул Юрий Дмитриевич так громко, что в груди у него заболело, - я перееду в гостиницу...