— Это опасно, — пытался вставить слово секретарь.

— Молчать! — крикнул Мотылин ни в чем не повинному, перепуганному насмерть секретарю. — Зажрались в распределителях, а народ голодает… И этого ко мне… Этого подполковника… Как его?… И остальных… Где сотрудники, почему обком пустой?…

Мотылин рванул задернутые шторы, толкнул дверь и вышел на балкон. В утреннем осеннем воздухе по-фронтовому остро пахло жженым железом. Сизый дымок полз над площадью. Люди разбегались и вновь собирались кучами.

— Народ! — набрав побольше воздуха, крикнул Мотылин. — С вами говорит первый секретарь обкома… Мотылин я… Все арестованные будут освобождены… Все виновные в нарушении социалистической законности наказаны… Советская власть есть власть народа, и она не позволит…— на эту фразу, явившуюся вдруг с митингов революции и гражданской войны, раздались несколько выстрелов из охотничьих ружей…

Секретарь схватил Мотылина сзади за плечи и с силой втащил его с балкона в кабинет. Мотылин сел в тяжелое кожаное кресло и, чувствуя сильную боль в сердце, сидел так, пока не послышались по-военному четкие шаги. Подполковник явился чисто выбритый, хоть и с набрякшими от бессонной ночи глазами. Подворотничок его был белоснежен, и через плечо он был перетянут портупеей.

— Ах, явились, — сказал Мотылин, не отвечая на приветствие, заранее предвкушая, как он рассчитается за вчерашнюю свою слабость, за то, что вчера в комнатушке исполкома он, Мотылин, фактически предал себя, и близких ему людей, и всю страну (именно так гиперболически нервно он подумал), предал во власть этого душителя. — Что вы натворили? — сказал Мотылин. — Что вы натворили ночью?… Кто вам позволил?…

— Я не понимаю вопроса, — остро ответил подполковник, — если речь идет о задержании преступников…

После этих слов Мотылин вскочил и дальнейшее уже помнит обрывками. Он помнит, как подбежал к двери и запер ее. После этого он стукнул кулаком по столу и крикнул совсем уж визгливым и чужим голосом. (По-моему, тем самым голосом, какой явился у меня в период реабилитации, каким кричит обычно не рабочий класс, а озлобленные, измученные интеллигенты.)

— Советская власть еще жива… Сволочь… Не надейся…

— У вас припадок, — холодно ответил подполковник, — вам нужен врач.

— Пусть я полечу, — крикнул Мотылин, — и поделом… Но и ты… Ты… ты будешь работать завхозом… Или управдомом… Голованова вчера на допрос возил, а подлинные преступники где?… Антисоветчики, подстрекатели где?…

— Не Голованова, а Натерзона, — усмехнувшись ответил подполковник.

— Молчать! — крикнул Мотылин. — Это ты… вы… все вы натворили, все вы опоганили… Хрущев вам волю дал… При Сталине таких, как ты, к стенке. — Тут силы оставили его, и он медленно начал опускаться посреди кабинета на толстый и мягкий ковер.

— А насчет Гаврюшина подтвердилось, — спокойно и жестко сказал подполковник, сверху вниз глядя на лежащего секретаря обкома, как смотрел он неоднократно на лежавших у его ног при допросах, — подтвердилось, Лейбович он…— И лишь сообщив это, подполковник вышел и сказал секретарю: — Мотылину врача, у него обморок…

— Пошлите вызов, — прошептал Мотылин секретарю, который, подхватив об руки, силился поднять его, — вернее, сообщите… Толкунову передайте (Толкунов — второй секретарь обкома), то есть я о том, что необходим вызов внутренних войск.

— Они уже разгружаются на станции, — ответил секретарь.

И действительно, внутренние войска, вызванные по иным каналам, уже разгружались и приступили к действию. Четко и умело взаимодействуя, оцепляли они охваченные беспорядками кварталы. Оружие применяли в крайнем случае, но если уж применяли, то со знанием дела. Поджоги общественных зданий и грабежи винных лавок были пресечены, застреленные при оказании сопротивления увезены в морг. Арестованные, минуя городскую тюрьму, сразу же отправлялись на вокзал, где их ждали эшелоны. Таким образом, они единым махом отсечены были от мятежных мест и лишь через двое суток пути, по прибытии в совершенно незнакомую и спокойную область обширной России, в просторах которой затихает, задохнувшись, и кажется ничтожной любая местная смута, лишь по прибытии туда присмиревшие, усталые и голодные арестованные прошли допрос и пересортировку, в результате которой многие впоследствии были освобождены.

Но прибытие внутренних войск и восстановление порядка началось с десяти утра. Когда же я выбежал на улицу, разбуженный выстрелами, в городе царила атмосфера полнейшей анархии и безнадзорности, то есть атмосфера, приятная для буйного ребячества лесостепной, задавленной порядком натуры. «Маша, — тревожно подумал я, — к Маше надо… к Маше…»

В управлении все от меня отмахивались, никто и слушать меня не хотел. Наконец в коридоре я увидел знакомого следователя, ведшего при мне допрос Орлова.

— Послушайте, — крикнул я ему, хватая за локоть, чтоб удержать, ибо и он первоначально отмахнулся, — послушайте, мне надо назад… в район…

— Не сходите с ума, — ответил следователь, — там тоже бог знает что творится… Начальник милиции убит… Вот так…

— Послушайте, — не пуская руку, говорил я, — у меня там жена…

— Жена, — удивленно повернулся ко мне следователь, — каким образом, вы разве местный?

— Да, — ответил я, намереваясь соврать, но, тут же сообразив, что в командировке указано иное, поправился: — То есть нет… Но все равно… Жена…