— Где отец? — спросила Маша.

— Не твое дело, — крикнула Рита Михайловна, — я ведь тебе запретила показываться на даче.

— Где отец? — снова повторила Маша.

— Он болен, — уже потише сказала Рита Михайловна, — но разве тебя это интересует?

— Да ты не слушай эту сталинскую стерву, — грубо крикнул Коля. — Он на террасе. — И вместе с Машей они проскочили внутрь дома.

— Пойдемте, — отирая заблестевшие слезы, шепнула мне Рита Михайловна, — может, вам удастся повлиять на Колю.

Мы поспешили следом. Журналист, как и прежде, сидел в кресле. Разморенный коньячком, он, кажется, задремал и вот теперь был разбужен криком.

— Отец, — говорила Маша, — Сашу Иванова, помнишь, того, кто делал на диспуте доклад, обвиняют в хулиганских действиях… Но ведь это не он тебя ударил, он просто спорил с тобой…

— Ну что ты хочешь, Маша? — вяло, еще не оправившись от сна, спросил журналист.

— Ты должен официально написать, что он не совершил против тебя никакого хулиганства.

— Ты ведь не глупая девушка, Маша, — сказал журналист. — Вспомни тему его доклада, тут ведь все гораздо серьезнее.

— Напишешь или не напишешь? — резко перебила она.

— Ну хорошо, напишу, — испуганно как-то сказал журналист.

— Ничего ты не напишешь, — вмешалась Рита Михайловна. — Еще чего недоставало. И перестань, Маша, тиранить больного отца. Как тебе не стыдно. Ты, Маша, издеваешься над родными тебе людьми ради какого-то чужого типа, замешанного в антисоветских делишках.

— Он мне не чужой, — крикнула Маша, — это мой жених… Вы мне чужие…

Меня обдало жаром. Значит, Маша его любит, значит, снова соперник и снова из пострадавших. Но четких мыслей у меня в тот момент не было, ибо далее все пошло клочками.

— Не желаю вас больше знать, — крикнула Маша.

— Маша, — пытался подняться из кресла журналист, но у него, очевидно от волнения, отнялась больная левая нога, которой он безуспешно скользил по полу. — Маша, я ведь согласен.

— Ничего ты не напишешь, — снова крикнула Рита Михайловна, — пусть уходит… Слишком она разжирела на отцовские денежки…

— Плевать на ваши иудины деньги, — крикнул Коля, — отец называется… Людей закладывал… Эта дача на чекистские деньги построена… Сталинские сволочи… Я с тобой, Маша… Все… Навсегда…— И, взявшись за руки, оба чрезвычайно в гневе похожие лицом, брат и сестра выбежали из дачной калитки.

— Вы за Колей, — вытаращив от волнения как-то по-рачьи глаза, шепнула мне Рита Михайловна, — не упускайте его, прошу вас…

Я выбежал следом. Брат и сестра торопливо шли по тропке вдоль дачных заборов к автобусу. Я догнал их.

— Ты с нами, Гоша, — сказал Коля, — так я и знал… Здесь не может находиться порядочный человек. Мой отец платный стукач, я в том убедился. Мне кажется, он что-то замышляет и против Щусева.

Я остановился в волнении:

— Откуда ты это взял?

— У меня предположение… Отец одно время ведь был с ним довольно тесно связан… Деньги посылал… Собственно, благодаря отцу я и познакомился. Но теперь я понял, что отец попросту чекистский шпион. Ты обязательно поставь об этом Щусева в известность.

— Хорошо, — сказал я, пытаясь замять опасный разговор.

Всю дорогу брат и сестра горячо (даже излишне горячо) доказывали друг другу, как хорошо им будет вдвоем и как правильно они сделали, что порвали с подобными родителями.

— Снимем комнату, — говорил Коля, — я буду работать. Я давно хотел идти на завод, жить своим трудом. Вот, Гоша все время один, без чужой помощи, живет, и как хорошо. Он знает, чего хочет, у него есть цель…

При этих Колиных словах я посмотрел на него предостерегающе, боясь, что в юношеском запале он разболтает о моей мечте возглавить Россию. Вернее, он об этом давно разболтал, и причем в разных местах: Ятлину, своему бывшему кумиру, и отцу своему, судя по намекам. Но при Маше мне не хотелось его болтовни, ибо от Маши снести насмешки мне было особенно тяжело. К счастью, Коля, находясь после ссоры с родителями в раздробленных чувствах, тут же перескочил на иную тему и начал доказывать, что лучше всего им устроиться у родственницы Марфы Прохоровны. (Той самой, где Коля организовал явку для группы Щусева.) Но Маша запротестовала, и между ними чуть не произошла первая открытая размолвка. Я понял, что, несмотря на взаимную любовь, между братом и сестрой по-прежнему сохраняется политическое противоборство и каждый друг друга хочет обратить в свою веру.

— Напрасно ты, Маша, так о наших, — сказал Коля, — ты видишь лишь отдельные недостатки, но не видишь цель. А ведь она святая и истинно русская.

— Глупышка ты еще, Коля, — ласково, но настойчиво сказала Маша.

На это Коля притих и замкнулся. Исходя из всего я понял, что подобный разговор между ними не первый и, более того, между ними бывали разговоры и пожестче. Таким образом я понял, что в обществе имени Троицкого, куда мы безусловно ехали, Коля будет вести себя по меньшей мере настороженно.