— Коля, — сказал я, как бы рубя по узлу сплеча, ибо сам устал, — Коля, операция против Молотова была ошибочна. Молотов фигура отжившая и не стоящая риска, которому мы из-за нее подвергались… Это признал сам Щусев, и я приехал, чтоб сообщить тебе об этом.

— Но ведь Щусев не знает о твоем приезде, и каким образом ты познакомился с матерью?

Мне стало тревожно на душе от Колиных вопросов. Я могу осуществлять контроль даже над всемогущей Ритой Михайловной, пока я осуществляю контроль над Колей. А сейчас происходит нечто непонятное. Нет, опять надо идти вперед. Только сплеча. Я и так уже достаточно напортил анализом. С честными юношами анализ всегда дает обратный задуманному результат.

— Уж не подозреваешь ли гы меня в чем-либо? — резко сказал я, останавливаясь. — Тогда ты обязан сказать мне это открыто, как товарищ по организации.

Это было сказано по-мужски, резко и романтично, и с искренней обидой. Я видел: Коля смутился и пожалел, что взял такой тон сразу.

— Я тебя ни в чем, Гоша, не подозреваю, — неловко потупясь, сказал Коля и покраснел, ибо в действительности такое подозрение у него явно мелькнуло. Он уже отступал и сломался. Я знал, что он сейчас начнет замаливать свои несправедливости, нанесенные мне, станет со мной предельно ласков, предупредителен.

— Может быть, ты думаешь, что я стукач? (Только грубо и прямо, с такими юношами только грубо и «по-честному».)

— Видишь ли, Гоша, — сказал Коля, — ты ведь знаешь, как я к тебе отношусь. Я несколько дней не разговаривал с Машей, когда она о тебе дурно отозвалась (все-таки как он наивен и как силен в нем юноша), но пойми, — продолжал Коля, — твой приезд так неожидан… Хоть я сперва на порыве и обрадовался…

— А сейчас уже не рад, — сказал я резко и с обидой (надо было не упускать инициативу).

— Что ты, я рад, — заторопился Коля. — Просто мне не очень понятно…

— Щусев болен, — сказал я, — он лежит… И потому делами организации занимаюсь я… Каким образом я здесь? В Москве проездом был Висовин…

— Христофор? — обрадованно крикнул Коля. — Он приехал?…

— Я ведь сказал — проездом. Он меня и познакомил с вашей семьей.

— Да, он бывал у нас в доме, — сказал Коля. — Но странно другое… Ведь мама всегда к нему относилась плохо…

— Мне удалось поговорить с Ритой Михайловной и многое ей разъяснить… Ты будь с ней повежливей, она человек иной формации, многое воспринимает по-иному…

Вообще— то по части доводов своих я нес ахинею, но, странное дело, едва я оставил анализ и начал говорить с Колей легко и необдуманно, как он мне поверил и даже раскаялся в прежнем неверии. А раскаяние этих юношей, как сказано уже, самый благодатный материал для тех, против кого они, по их мнению, совершили несправедливость. И если б не пытки, которым подвергался в концлагере Щусев и которые были для него вечной рентой, по крайней мере, в глазах Коли, то уверен, что именно в данный момент раскаяния Коли из-за нанесенных мне обид я бы сумел оторвать этого юношу от Щусева и опорочить окончательно в Колиных глазах. Но и сделанного было достаточно, тем более учитывая так неудачно начатый разговор.

— Что же далее? — спросил Коля.

— Далее будем отдыхать, — сказал я, — купаться, загорать…

— Ты останешься здесь? — спросил Коля.

— Останусь, — ответил я.

— Хорошо как, — искренне обрадовался Коля, но тут же стал серьезным. — Тебя ищут? — оглядевшись, шепотом спросил он.

— Давай купаться, Коля, — сказал я, — и не думай ни о чем, все хорошо.

— Понятно, — многозначительно сказал Коля. — Знаешь, Гоша, родители хотят поместить меня в клинику лечиться… Особенно мама настаивает.

— Мама тебе добра желает, — сказал я банальность, которая тем не менее на Колю оказала воздействие. — Ты должен перед ней извиниться… При всех, при шофере ты ругал ее так грубо…

— Это верно, — сказал Коля. — Это действительно верно… Я, пожалуй, пойду… Я сейчас подумал, как это ужасно… Мама человек странный, но я не имел права. Мне так нехорошо на душе вдруг стало, меня это мучает… Ты купайся в озере, тут вода хорошая, а я пойду.

— Подожди, Коля, — крикнул я ему вслед.

Произошел явный пережим в другую сторону. Кто знает, что скажет этот честный истеричный мальчик, а особенно что скажет растроганная, также истеричная Рита Михайловна. (Она, безусловно, будет растрогана и все простит. И «суку» и все остальное.) Но не зацепит ли она на порыве Щусева, чего делать никак нельзя, учитывая глубокое уважение Коли к пыткам Платона в концлагере. Нет, примирение матери и сына никак нельзя оставлять бесконтрольным, да и вообще неплохо бы «сбить темп», то есть, чтоб Коля несколько отдышался от овладевшего им вихря всевозможных раскаяний и по отношению ко мне, и по отношению к оскорбленной им матери.

— Коля, — крикнул я, — Коля, подожди.

Но белая Колина рубашка уже мелькала далеко в лесу. Я побежал изо всех сил и схватил Колю за руку, причем невольно стиснув сильнее обычного, так что он даже сморщился и посмотрел на меня опять с тревогой. Мы оба тяжело дышали от бега.

— Что? — спросил Коля.

— Я тоже виноват перед твоей матерью, — сказал я первую пришедшую в голову нелепость, — и тоже хотел бы извиниться… Мы вместе…

— Нет, — сказал Коля, проявляя вдруг строптивость, — не знаю, в чем ты виноват, но я так ужасно… Я бы наедине…