Иногда к Автономовым приходили гости - помощник частного пристава Корсаков, тощий человек с длинными усами. Он носил тёмные очки, курил толстые папиросы, терпеть не мог извозчиков и всегда говорил о них с раздражением.

– Никто не нарушает так порядка и благообразия, как извозчик, рассуждал он.
– Это такие нахальные скоты! Пешеходу всегда можно внушить уважение к порядку на улице, стоит только полицеймейстеру напечатать правило: "Идущие вниз по улице должны держаться правой стороны, идущие вверх - левой", и тотчас же движению по улицам будет придана дисциплина. Но извозчика не проймёшь никакими правилами, извозчик это - это чёрт знает что такое!

Об извозчиках он мог говорить целый вечер, и Лунёв никогда не слыхал от него других речей. Приходил ещё смотритель приюта для детей Грызлов, молчаливый человек с чёрной бородой. Он любил петь басом "Как по морю, морю синему", а жена его, высокая и полная женщина с большими зубами, каждый раз съедала все конфекты у Татьяны Власьевны, за что после её ухода Автономова ругала её.

– Это она назло мне делает!

Потом являлась Александра Викторовна Травкина с мужем, - высокая, тонкая, рыжая, она часто сморкалась так странно, точно коленкор рвали. А муж её говорил шёпотом, - у него болело горло, - но говорил неустанно, и во рту у него точно сухая солома шуршала. Был он человек зажиточный, служил по акцизу, состоял членом правления в каком-то благотворительном обществе, и оба они с женой постоянно ругали бедных, обвиняли их во лжи, в жадности, в непочтительности к людям, которые желают им добра...

Лунёв, сидя в своей комнате, внимательно вслушивался: что они говорят о жизни? То, что он слышал, было непонятно ему. Казалось, что эти люди всё решили, всё знают и строго осудили всех людей, которые живут иначе, чем они.

Иногда вечером хозяева приглашали постояльца пить чай. За чаем Татьяна Власьевна весело шутила, а её муж мечтал о том, как бы хорошо разбогатеть сразу и - купить дом.

– Развёл бы я кур!..
– сладко прищуривая глаза, говорил он.
– Всех пород: брамапутр, кохинхин, цыцарок, индюшек... И - павлина! Хорошо, чёрт возьми, сидеть у окна в халате, курить папиросу и смотреть, как по двору, распустя хвост зонтом, твой собственный павлин ходит! Ходит эдаким полицеймейстером и ворчит: брлю, брлю, брлю!

Татьяна Власьевна смеялась тихим, вкусным смешком и, поглядывая на Илью, тоже мечтала:

– А я бы тогда летом ездила в Крым, на Кавказ, а зимой заседала бы в обществе попечения о бедных. Сшила бы себе чёрное суконное платье, самое скромное, и никаких украшений, кроме броши с рубином и серёжек из жемчуга. Я читала в "Ниве" стихи, в которых было сказано, что кровь и слёзы бедных обратятся на том свете в жемчуг и рубины.
– И, тихонько вздохнув, она заключала: - Рубины удивительно идут брюнеткам...

Илья молчал, улыбался. В комнате было тепло, чисто, пахло вкусным чаем и ещё чем-то, тоже вкусным. В клетках, свернувшись в пушистые комки, спали птички, на стенах висели яркие картинки. Маленькая этажерка, в простенке между окон, была уставлена красивыми коробочками из-под лекарств, курочками из фарфора, разноцветными пасхальными яйцами из сахара и стекла. Всё это нравилось Илье, навевая тихую, приятную грусть.

Но порой - особенно во дни неудач - эта грусть перерождалась у Ильи в досадное, беспокойное чувство. Курочки, коробочки и яички раздражали, хотелось швырнуть их на пол и растоптать. Когда это настроение охватывало Илью, он молчал, глядя в одну точку и боясь говорить, чтоб не обидеть чем-нибудь милых людей. Однажды, играя в карты с хозяевами, он, в упор глядя в лицо Кирика Автономова, спросил его:

– А что, Кирик Никодимович, так и не нашли того, который купца на Дворянской задушил?..

Спросил - и почувствовал в груди приятное жгучее щекотание.

– То есть Полуэктова?
– рассматривая свои карты, задумчиво сказал околоточный. И тотчас же повторил: - То есть Полуэктова-вва-ва-ва?.. Нет, не нашли Полуэктова-вва-ва-ва... То есть не Полуэктова, а того, которого... Я не искал... мне его не надо... а надо мне знать - у кого дама пик? Пик-пик-пик! Ты, Таня, ходила ко мне тройкой, - дама треф, дама бубен и что ещё?

– Семёрка бубен... думай скорее...

– Так и пропал человек!
– сказал Илья, усмехаясь. Но околоточный не обращал на него внимания, обдумывая ход.

– Так и пропал!
– повторил он.
– Так и укокошили Полуэктова-вва-ва-ва...

– Киря, оставь вавкать, - сказала его жена.
– Ходи скорее...

– Ловкий, должно быть, человек убил!
– не отставал Илья. Невнимание к его словам ещё более разжигало его охоту говорить об убийстве.

– Ло-овкий?
– протянул околоточный.
– Нет, это я - ловкий! Р-раз!

И, громко шлёпнув картами по столу, он пошёл к Илье пятком. Илья остался в дураках. Супруги смеялись над ним, а его ещё более раздражало это. И, сдавая карты, он упрямо говорил:

– Среди белого дня, на главной улице города убить человека - для этого надо иметь храбрость...

– Счастье, а не храбрость, - поправила его Татьяна Власьевна.

Илья посмотрел на неё, на её мужа, негромко засмеялся и спросил:

– Убить - счастье?

– То есть убить и не попасть в тюрьму.