В груди Лунёва как-то вдруг выросла пустота - тёмная, холодная, а в ней, как тусклый месяц на осеннем небе, встал холодный вопрос: "А дальше что?"

– Вот и вся моя жизнь оборвалась!
– сказал он задумчиво и негромко.

Автономов стоял пред ним и торжествуя вскрикивал:

– Не разжалобишь!

– Да я и не пытаюсь... чёрт вас всех возьми! Я сам скорее собаку пожалею, чем вас... Вот если бы мог я... уничтожить вас... всех! Ты бы, Кирик, прочь отошёл, а то глядеть на тебя противно...

Гости тихонько выползли из комнаты, пугливо взглядывая на Илью. Он видел, как мимо него проплывают серые пятна, не возбуждая в нём ни мысли, ни чувства. Пустота в душе его росла и проглатывала всё. Он помолчал с минуту, вслушиваясь в крики Автономова, и вдруг с усмешкой предложил ему:

– Давай, Кирик, поборемся?

– Пулю в башку!
– заревел Кирик.

– Да нет у тебя пули!
– насмешливо возразил Лунёв и уверенно добавил: - А как бы я тебя шлёпнул!

Потом, оглянув публику, он просто, ровным голосом сказал:

– Кабы знал я, какой силой раздавить вас можно! Не знаю!..

И после этих слов он уже не говорил ничего, сидя неподвижно.

Наконец пришли двое полицейских с околоточным.

А сзади них явилась Татьяна Власьевна и, протянув к Илье руку, сказала задыхающимся голосом:

– Он сознался нам... что убил менялу Полуэктова... тогда, помните?

– Можете подтвердить?
– быстро спросил околоточный.

– Что ж? Можно и подтвердить...
– ответил Лунёв спокойно и устало.

Околоточный сел за стол и начал что-то писать, полицейские стояли по бокам Лунёва; он посмотрел на них и, тяжело вздохнув, опустил голову. Стало тихо, скрипело перо на бумаге, за окнами ночь воздвигла непроницаемо чёрные стены. У одного окна стоял Кирик и смотрел во тьму, вдруг он бросил револьвер в угол комнаты и сказал околоточному:

– Савельев! Дай ему по шее и отпусти, - он сумасшедший.

Околоточный взглянул на Кирика, подумал и ответил:

– Н-нельзя... эдакое заявление!

– Эх...
– вздохнул Автономов.

– Добрый ты, Кирик Никодимыч!
– презрительно усмехаясь, сказал Илья. Собаки вот есть такие - её бьют, а она ласкается... А может, ты не жалеешь меня, а боишься, что я на суде про жену твою говорить буду? Не бойся... этого не будет! мне и думать про неё стыдно, не то что говорить...

Автономов быстро вышел в соседнюю комнату и там шумно уселся на стул.

– Ну-с, вот, - заговорил околоточный, обращаясь к Илье, - бумажку эту можете подписать?

– Могу...

Он взял перо и, не читая бумаги, вывел на ней крупными буквами: Илья Лунёв. А когда поднял голову, то увидал, что околоточный смотрит на него с удивлением. Несколько секунд они молча разглядывали друг друга, - один заинтересованный и чем-то довольный, другой равнодушный, спокойный.

– Совесть замучила?
– спросил околоточный вполголоса.

– Совести нет, - твёрдо ответил Илья.

Помолчали. Потом из соседней комнаты раздался голос Кирика:

– Он с ума сошёл...

– Пойдёмте!
– предложил околоточный, передёрнув плечами.
– Рук связывать вам не буду... только вы не того... не убегайте!

– Куда бежать?
– кратко спросил Илья.

– Побожитесь, что не убежите... ей-богу!

Лунёв взглянул на сморщенное, сожалеющее лицо околоточного и угрюмо сказал:

– В бога не верю...

Околоточный махнул рукой.

– Идите, ребята!..

Когда ночная тьма и сырость охватили Лунёва, он глубоко вздохнул, остановился и посмотрел в небо, почти чёрное, низко опустившееся к земле, похожее на закопчённый потолок тесной и душной комнаты.

– Иди!
– сказал ему полицейский.

Он пошёл... Дома стояли по бокам улицы, точно огромные камни, грязь всхлипывала под ногами, а дорога опускалась куда-то вниз, где тьма была ещё более густа... Илья споткнулся о камень и чуть не упал. В пустоте его души вздрогнула надоедливая мысль:

"А дальше что будет? Петрухин суд?"

И тотчас же пред ним встала картина суда, - ласковый Громов, красная рожа Петрухи Филимонова...

Пальцы его ноги болели от удара о камень. Он пошёл медленнее. В ушах его звучали бойкие слова чёрненького человечка о сытых людях: