– Ну и что же?
– медленно спросил папа.

– Плачу ей по двадцать пять рублей в месяц...

Шуре было холодно, и она вся дрожала мелкой нервной дрожью, продолжая смотреть в сад широко открытыми глазами...

– То-то последнее время твой пессимизм зазвучал так громко...

– Ты читал "Воспоминаний пёстрая толпа во тьме ночной передо мною вьётся"?

– Ну?

– Вот там изложено всё впечатление... весь осадок этой глупой истории.

– Хорошо изложено...
– вздохнул папа.
– Вообще, брат, ты великий мастер ясно изображать "волнений сердца смутные узоры".

– Ба, а ты, однако, и в самом деле меня почитываешь?

– И даже очень. Без лести говоря, у тебя прелестный стих...

– Спасибо! Это не часто приходится слышать, хотя я - буду откровенен знаю, что заслужил такой отзыв...

– Бесспорно, брат! Идём чай пить...

– Ты посмотри, кто нынче пишет и как пишет? Живодёры, а не поэты, насилуют язык, истязуют его... Я ценю это сокровище, стараюсь...

Шура видела, как они шли по саду рядом и папа обнимал поэта за талию... Вот их голоса стали неясны, пропали.

Шура выпрямилась на стуле медленно, так, как бы на ней лежало что-то тяжёлое и ей ужасно трудно было шевелиться...

– Шура, иди чай пить!
– донесся до неё голос мамы. Она встала, пошла и, проходя мимо зеркала, видела, что лицо у неё бледное, осунувшееся, точно испуганное. И в глазах её было так туманно, что, когда она вышла к столовую, знакомые лица являлись пред ней какими-то бесформенными белыми пятнами.

– Надеюсь, что барышня уже перестала сердиться на меня?
– донёсся до неё голос поэта.

Она молчала, глядя на его гладко стриженую голову и стараясь вспомнить, каким он, этот человек, казался ей, когда она читала его стихи и не знала его?

– Шурка, что же ты молчишь? Как вежливо!
– воскликнул папа.

– Ах!
– вскричала она, вскакивая со стула, - что нам надо? Отстаньте от меня... Обманщики...

И, с рыданием бросившись вон из столовой, она ещё раз истерически крикнула:

– Обманщики!..

...Несколько секунд четверо людей за столом сидели молча, изумлённо поглядывая друг на друга. Потом мама и тётя ушли.

– Уж... не слышала ли она наш разговор?
– спросил папа поэта.

– Чёрт возьми!
– смущённо воскликнул тот, заёрзав на стуле.

Вошла мама и на обращённые к ней вопросительные взгляды ответила, недоумевая, пожав плечами:

– Плачет...

1896 г.