На ногах у него были тяжелые сапоги с большими каблуками, он громко стучал ими, и шаги его гулко раздавались в большой, сараеобразной комнате редакции.

– Вот так история с географией!
– воскликнул издатель, когда Гвоздев захлопнул за собою дверь.

– Василий Иванович, я тут ни при чем, в этом деле...
– заговорил метранпаж, виновато разводя руками, и осторожными коротенькими шагами подошел к издателю.
– Я верстаю набор и никак не могу знать, что мне дежурный сунет. Я-с целую ночь на ногах... нахожусь здесь, а дома у меня жена хворает, дети без присмотра... трое... Я, можно сказать, кровью истекаю за тридцать рублей в месяц-то... А Федору Павловичу, когда они нанимали Гвоздева, я говорил: "Федор Павлович, говорю, я Николку с мальчишек знаю и должен вам сказать, что Николка озорник и вор, без совести человек. Его уже у мирового судили, говорю, сидел в тюрьме даже..."

– За что сидел?
– задумчиво спросил редактор, не глядя на рассказчика.

– За голубей-с... то есть не за голубей, а за взломы замков. В семи голубятнях сломал замки в одну ночь-с... и все охоты выпустил на волю - всю птицу разогнал-с! И у меня тоже пара смурых, один турман с игрой да скобарь так и пропали. Очень ценные птицы.

– Украл?
– любопытно осведомился издатель.

– Нет, этим не балуется. Судился и за воровство, да оправдали. Так он - озорник... Распустил птицу и рад, надсмехается над нами, охотниками... Били уж его не однажды. Раз после битья в больнице даже лежал... А вышел у кумы моей в печи чертей развел.

– Чертей?
– изумился издатель.

– Чушь какая!
– пожал плечами редактор, наморщив лоб, и, снова кусая губы, задумался.

– Это совершенная истина, только сказал не так, - сконфузился метранпаж.
– Он, видите, печник, Николка-то. Он на все руки: по литографской части смекает, гравер, водопроводчиком был тоже... Так вот кума - у нее свой дом, она из духовного звания - и наняла его печь переложить. Ну, он переложил, все как следует; но только, подлый человек, в стену-то печи вмазал бутылку со ртутью и с иголками... и еще чего-то кладется там. От этого происходит звук - особый этакий, знаете, как бы стон и вздох, и тогда говорят - черти в доме завелись. Печь-то вытопят, ртуть в бутылке нагреется и пойдет там бродить. А иголки по стеклу скребут, точно зубом кто скрипит. Кроме иголок, еще разные железины в ртуть кладут, и от них тоже разные звуки - иголка по-своему, гвоздь по своему, и выходит этакая чертовская музыка... Кума даже продать хотела дом, да никто не покупает, - кому понравится с чертями-с? Три молебна с водосвятием служила - не помогает. Ревет женщина, дочь у нее невеста, кур голов до ста, две коровы, хорошее хозяйство... и вдруг черти! Билась, билась, смотреть жалко. Николка же ее и спас, можно сказать. Давай, говорит, пятьдесят целковых - выгоню чертей! Она ему сначала четвертную дала, а потом - как он вытащил бутылку да дознались, в чем дело, - ну и прощай! В суд хотела подать, но ей отсоветовали... И еще за ним многие художества водятся.

– За одно из этих милых "художеств" с завтрашнего дня я буду расплачиваться. Я?!- нервно воскликнул редактор и, сорвавшись с места, снова начал метаться по комнате.
– О, боже мой! Как глупо, пошло все это...

– Ну-у, очень уж вы!
– успокоительно сказал издатель.
– Сделайте поправку, объясните, почему это вышло... Малый-то больно интересный, прах его возьми. Чертей в печку насажал, ха-ха! Нет, ей-богу! Проучить мы его проучим, но мерзавец с умом и возбуждает к себе что-то этакое... знаете!..
– Издатель щелкнул над головой пальцами и кинул взгляд в потолок.

– Вас это занимает, да?
– резко крикнул редактор.

– Ну так что? Разве не смешно? С умом, бестия!
– отплатил издатель редактору за окрик.
– По какой статье вы с ним считаться-то намерены?

Редактор быстро подбежал вплоть к издателю.

– Считаться я с ним не буду-с! Не могу-с, Василий Иванович, потому что этот фабрикант чертей прав! У вас в типографии черт знает что творится, вы слышали? А я играю дурака, по вашей милости. Он тысячу раз прав!

– И в том добавлении, которое внес в вашу статейку?
– едко спросил издатель и иронически поджал губы.

– Ну так что ж? И в этом, да! Вы поймите, мы ведь либеральная газета...

– Печатаем две тысячи экземпляров, считая бесплатные и обменные, сухо вставил издатель.
– А наш конкурент в девяти тысячах расходится!

– Н-ну-с!

– Больше ничего.

Редактор безнадежно махнул рукой и снова с потускневшими глазами стал ходить взад и вперед по зале.

– Прелестное положение!
– бормотал он, пожимая плечами.
– Какая-то универсальная травля! Все собаки на одну, а эта в наморднике. И этот несчастный р-рабочий! О, боже мой!

– Да плюньте, батенька, не волнуйтесь!
– посоветовал вдруг Василий Иванович, добродушно усмехаясь, как бы утомившись волнениями и пререканиями.
– Пришло и пройдет, и честь свою вновь восстановите. Дело гораздо больше смешное, чем драматическое.

Он миролюбиво протянул редактору свою пухлую руку и пошел было из залы в контору.

Вдруг дверь в контору растворилась, и на пороге явился Гвоздев. Он был в картузе и не без некоторой любезности улыбался.

– Я пришел сказать вам, господин редактор, что ежели вы хотите со мной судиться, то скажите - потому я отсюдова уеду, а по этапу возвращаться неохота.

– Убирайся вон!
– чуть не рыдая от бешенства, взвыл редактор и бросился в глубину комнаты.

– Значит, квит, - сказал Гвоздев, поправил на голове картуз и, спокойно обернувшись на пороге, исчез.

– О-о, бестия!
– с восхищением выдохнул из себя Василий Иванович вслед Гвоздеву и, блаженно улыбаясь, не спеша стал надевать пальто.

Дня через два после описанного Гвоздев, в синей блузе, подпоясанной ремнем, в брюках навыпуск, в ярко начищенных ботинках, в белом картузе, надетом набекрень и на затылок, и с суковатой палкою в руке, степенно гулял по "Горе".