— Ты знаешь, какой сегодня день? — спросила она.

— Какой?

— Медовый Спас. Пост, а ты скоромное ешь.

— Я не соблюдаю, — признался он.

— А ещё православный, — упрекнула его Аня.

Это был справедливый упрёк.

Как почти всякий человек в этой стране, он был насильно изъят из природной жизни народа. Впрочем, весь народ был отторгнут от себя и, задавленный, измордованный политическим режимом, долгое время, похоже, отсутствовал, не принадлежа себе и естественному ходу истории. Иногда мнилось, что это и не народ вовсе, а муравьиное скопище людей в пространстве; избавясь и очистившись от режима, покаявшись, им ещё предстояло снова стать народом.

Ключников с рождения жил неосознанно — как придётся. Какая пуповина связывала его с народом? Что общего, неизменного во времени было у него с человеком, жившим на этой земле задолго до него? Какие свойства, присущие народу, соединяли их сквозь века? Он не знал ответа и не домогался — тяжкий труд, никчёмная затея…

Джуди, Бирс и Аня оживлённо болтали по-английски, Ключников почувствовал себя лишним: им и в голову не пришло, что он не понимает ни слова. Впрочем, знай он язык, что с того? Как ни ряди, он был здесь не ко двору — чужак! — стать своим ему было не суждено.

Что отличало его от них? Откуда в них эта непринуждённость, отчего с такой лёгкостью они судят о том, в чём он ни бельмеса не смыслит? Да и вздумай он высказать суждение, как не попасть впросак, не стать посмешищем?

Похоже, он и впрямь был здесь лишним: Ключников незаметно открыл дверь и ушёл, не прощаясь.

Он одиноко брёл по безлюдному, охваченному страхом городу. Из проезжающих иногда машин на него с удивлением поглядывали ездоки: с наступлением темноты пешеходы спешили убраться с улиц, гулять было опасно, а тем более в одиночку.

Москва выглядела фронтовым городом в осаде. Никто не объявлял комендантский час, но было безлюдно, страх действовал лучше всякой комендатуры.

На бульварном кольце было пусто, горели редкие фонари. Ключников медленно шёл по бульвару, всю дорогу его донимали горькие мысли.

С Аней он узнал многое, чего не знал раньше. В сравнении с его жизнью, это была как бы другая земля. В ней хватало никчёмных пустых людей — где их нет? — но существование здесь было исполнено смысла, который был чужим для него, он просто его не понимал.

Конечно, он не прочь был стать своим, надо было набраться ума и знаний, но этого было мало, следовало неуемно, с долгим тщанием заниматься напряжённой мыслительной работой; некоторые это свойство приобретали по наследству — из семьи, из прошлых поколений, а иные сами, как написано на роду.

Было темно, свет фар проносившихся мимо автомобилей быстро скользил вдоль бульвара, отражаясь в тёмных окнах домов. Ключников пришёл в отряд, когда все уже надели комбинезоны и натягивали бронежилеты.

— Куда ты пропал? — спросил его Бирс. — Я мог тебя подвезти.

— Ничего, я прошёлся, — Ключников стал торопливо переодеваться.

Ночь отряд провёл в поисках под Ивановской горкой. Из подземных галерей древнего соляного двора один ход шёл на Лубянку, другой в Ивановский монастырь. В тридцатые годы в монастыре располагался лагерь для заключённых, в подвалах соляного двора расстреливали людей.

Галереи имели три уровня, но лишь в верхний можно было попасть свободно, в нижние доступа не было, все люки и спуски оказались забитыми землёй и камнями.

Галереи соляных погребов сообщались с подвалами домов, образующих в соседнем переулке замкнутый двор, где на месте нынешней юридической школы находилась когда-то школа разведки для иностранных коммунистов.

Ещё один ход тянулся в глубь горы по направлению к Колпачному переулку и соединялся поблизости с подвалами особняка службы внешней разведки. Некоторые из ходов приходилось откапывать, иные были замурованы, и разведчики пробивали их, чтобы выяснить, куда они ведут.

Одна из галерей сообщалась с метро, многие ходы имели ответвления — ночи не хватало, чтобы обследовать их или хотя бы просто пройти. Галереи, штреки, выложенные кирпичом ходы тянулись в разные стороны, на каждом шагу обнаруживались новые лазы, люки и двери.

Утром все мылись под душем, Першин заметил, как скован и задумчив Ключников, словно его одолевала неотвязная тревожная мысль.

— Ключ, у тебя все в порядке? — спросил Першин, глядя внимательно Сергею в лицо.

Першин беспокоился о каждом из них. На всех в отряде у него хватало времени, он старался поговорить с каждым в отдельности, приветить каждого и помочь. Он относился к подчинённым, как к своим детям, хотя некоторые из них были старше, чем он Першин огорчался, что подвергает их опасности, это было неизбежно, но как заботливый отец, он готов был на все, чтобы сберечь их и сохранить.