Толпа гудит.

Яго (угрюмо). Вам легко говорить.

Xарнесс (перекрывая шум). Легко? (Страстно.) Мне довелось испытать то же самое, что и вам, когда я был не старше вон того юнца (показывает на парнишку). А профсоюзы тогда разве такие были? Почему они стали сильными, как вы думаете? Потому что мы держались друг за друга. Что до меня - так я всего навидался, и это вот тут у меня. (Ударяет себя в грудь.) Да, вам нелегко пришлось, мне рассказывать не надо. Но наше общее дело важнее, чем ваши требования, вы же только часть целого. Помогите нам, и мы поможем вам.

Он медленно обводит глазами толпу. Шум растет. Рабочие разбиваются на

группы, спорят. Грин, Балджин и Льюис говорят, перебивая друг друга.

Люис. Толковые вещи говорит этот парень из профсоюза.

Грин (спокойно). Если бы меня послушали в свое время, то еще два месяца назад услышали бы толковые вещи.

Лодочники на берегу смеются.

Льюис (кивает). Посмотрите на тех двух бездельников.

Балджин (мрачно). Если они не перестанут ржать, я им челюсть сворочу.

Яго (внезапно). Эй, разве нагревальщикам достаточно платят?

Харнесс. Я не говорил, что достаточно. Им платят столько же, сколько на других заводах.

Эванс. Это ложь! (Шум, выкрики.) А как на заводе Харперса?

Харнесс (со спокойной иронией). Помолчал бы, приятель, если не знаешь. У Харперса смены длиннее, то на то выходит.

Генри Раус (вылитый Джордж, только темноволосый). А вы поддержите наше требование о двойной плате за сверхурочные по субботам?

Харнесс. Да!

Яго. А что профсоюз сделал с нашими взносами?

Харнесс (ровно). Я уже сказал, куда мы собираемся истратить эти деньги.

Эванс. Вот-вот, только и слышишь: "Собираемся собираемся!"

Шум, выкрики.

Балджин (кричит). А ну тише!

Эванс сердито осматривается вокруг.

Xарнесс (повышая голос). Всякий, кто умеет отличить черное от белого, знает, что в профсоюзах сидят не воры и не предатели. Я все сказал. Смотрите сами, друзья. Если понадоблюсь, то знаете, где меня найти.

Харнесс спрыгивает на землю, рабочие расступаются, и он уходит. Один из лодочников насмешливо тычет трубкой ему вслед. Рабочие снова собираются в группы, многие посматривают на Робертса - тот в одиночестве стоит у стены.

Эванс. Он хочет, чтобы вы стали штрейкбрехерами. Он хочет настроить вас против нагревальщиков, это уж точно! Да я лучше голодать буду, чем стану предателем.

Балджин. Кто говорит о предателях? Ты чего болтаешь? Смотри поосторожнее.

Кузнец (рыжеволосый парень с тяжелыми руками). А что с женщинами будет?

Эванс. Раз мы можем выдержать, значит, и они тоже.

Кузнец. У тебя нет жены?

Эванс. Обхожусь.

Томас (повышая голос). Нет, ребята, нам самим надо договориться с Лондоном.

Дэвис (медлительный, угрюмый черноволосый рабочий). Выйди и скажи, если есть что, понял?

В толпе кричат: "Томаса!" Его подталкивают к трибуне. Он с трудом карабкается наверх, снимает шапку и ждет, пока толпа поутихнет. Выкрики

"Тише! Тише!".

Рыжий парень (неожиданно в наступившей тишине). Добрый старый Томас!

В толпе гогочут. Лодочники переговариваются между собой. Наконец шум

стихает, Томас начинает говорить.

Томас. Друзья, нас загнали в угол! Судьба загнала нас в угол.

Генри Раус. Это Лондон загнал нас в угол!

Эванс. Нет, профсоюз!

Томас. Нет, ни Лондон и ни профсоюз - Судьба! И это не позор для смертного - покориться Судьбе. Ибо Судьба - это очень большое. Гораздо больше, чем человек. Я тут самый старый и по себе знаю, как дурно идти против Судьбы. Дурно заставлять человека страдать, когда все равно ничего не добиться.

В толпе смех. Томас сердито продолжает.

Чего тут смешного! Дурно, я вам говорю. Мы боремся из-за принципа. Никто не скажет, что я не верю в принцип. Но если Судьба говорит "Хватит!", значит, хватит, и нечего лезть на рожон.

Возгласы одобрения и язвительный смешок Робертса.

Против Судьбы не пойдешь. Мы должны быть чистые сердцем, честные, справедливые и милосердные - таковы заветы господни. (Робертсу, сердито.) Да-да, Дэвид Робертc, господь учит нас, что можно выполнять его заветы и не идти против Судьбы.