Молчание.

– Я вызываю "Гагарин", - нетерпеливо говорит Зуев.

– Проспали сеанс на "Гагарине", - тихо шепчет Лежаве Раздолин.

Космонавты, кроме дежурного по связи Леннона, сидят на "гостевых" креслах, куда обычно сажают большое начальство, которое любит бывать здесь, особенно если существует поганая гарантия успеха какого-либо космического эксперимента.

– Я вызываю "Гагарин", - раздельно и громко говорит Зуев, нетерпеливо постукивая по пульту авторучкой.

Экран вспыхивает:

– Простите, Илья Ильич! Тут у нас...

– Что у вас? Да что это, в самом деле, сплошные сюрпризы сегодня! Тоже "амплитуды"?

– Да нет, ничего, пустяки, - на экране смущенно улыбается космонавт-испытатель.

– Запрет по Солнцу вы приняли?

– Да. У нас и нет никаких наружных работ. Все испытания корабля идут по штатной программе. Проверка аварийной системы связи закончена сегодня в 6:35, замечаний нет.
– И добавляет неофициальным тоном: - У нас, правда, все в порядке, Илья Ильич...
– но, говоря это, он смотрит куда-то в сторону.

– Что у вас все-таки там происходит?
– недовольно спрашивает Зуев.

– Тут вентилятор батарейный взбесился. Летает, мы его поймать не можем...

– Сачком! Сачком его!
– кричит Раздолин.

– Каким сачком?
– оторопело спрашивает человек с экрана.

– Для бабочек.

Все смеются.

– Почему Саши так долго нет?
– спрашивает Редфорд, наклонившись к Лежаве.

– Ты что, медиков не знаешь? Наши ничуть не лучше ваших, - отвечает Анзор.

Вновь загорается экран Крымской службы Солнца, и та же хорошенькая, загорелая женщина таким же "педагогическим" тоном докладывает:

– По данным системы "Дозор", сбоев связи по вине Солнца на время сеанса быть не может.

– Так, - говорит Зуев.
– Спасибо. Будем искать. И найду!
– Он припечатывает кулаком пульт. Пустая чашечка со следами кофейной гущи тихо звякает...

20 мая, вторник. Подмосковье.

В рабочей комнате "марсианского корпуса" Космического центра за столами, заваленными графиками и бортжурналами, Редфорд и Леннон. Входит Стейнберг, явно чем-то озабоченный, что не мешает ему, впрочем, жевать резинку.

– Нам надо посоветоваться, ребята, - хмуро говорит он, подойдя к столу Алана.

– Сейчас?
– Редфорд поднимает голову.

– Лучше сейчас...

Леннон встает из-за своего стола, медленно подходит.

– Ты чем-то взволнован, Джон?
– спрашивает он Стейнберга.

– Не совсем так.
– Стейнберг выплевывает жвачку в руку, а потом приклеивает к пульту.
– Со мной говорили наши ребята из службы безопасности и просили разузнать тут кое о чем.

– О чем, например?
– спрашивает Редфорд.

– Например, о том, что за штуки делают русские со связью.

– А что они делают со связью?
– не глядя на Стейнберга, спрашивает Леннон.

– В последнее время они регулярно глушат связь Хьюстона, идут сбои всей нашей телеметрии, сильные помехи даже на самых коротких волнах, искажение и полная потеря видеоканала. Сначала русские делали вид, что виновато Солнце, валили все на ионосферу, но ведь наивно думать, что все это нельзя проверить. Наши в Хьюстоне проверили, оказалось, что все это "липа". Очевидно, это они глушат нас, глушат даже систему противоракетной обороны. А это, как вы понимаете, уже не шутки...

– Но как можно предполагать, что они делают это со злым умыслом, если они и себя тоже глушат?
– спрашивает Редфорд.

– Ну, это может делаться для отвода глаз...
– Стейнберг неопределенно покрутил пальцами в воздухе.
– Одно дело, когда ты знаешь, что сбой будет, и готов к нему, другое, когда это полная неожиданность...

– Послушай, Алан, - вступает в разговор Леннон, - даже если это не злой умысел, если они искренне не могут разобраться в этих помехах на Земле, то что мы будем делать на траектории?

– Я думаю о другом, - добавляет Стейнберг.
– Что мы будем делать на траектории, если здесь, на Земле, русские действительно что-то темнят...

– Как тебе не стыдно, Джон!
– резко оборачивается Редфорд.

– А почему я должен верить?!
– взрывается Стейнберг.
– Ты демократ-идеалист! Ты, разумеется, веришь всем этим договорам, протоколам, актам, всем этим бумажкам. А знаешь, как это все у русских называется? "Филькина грамота"!

– Что это?
– спрашивает Редфорд.